Книга Шёпот берёз, страница 26 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

Глаза у них были как омуты. Выпуклые бусины без зрачков, отражающие небо.

Елена стояла и смотрела. Не могла отвести взгляда. Это было не похотью – нет, ничего такого в этом не было. Это было как рост дерева, как солнце, светящее сквозь молодую листву, обращающее зелёный в медовый, смерть в жизнь, необлечённое – в плоть и кровь.

Как смена времён года. Природа – или что-то иное, нездешнее, невозможное – соединялась воедино, и обычная человеческая женщина вдруг стала тому свидетелем.

Ей захотелось плакать. От красоты. От того, что она никогда не была частью чего-то такого настоящего.

А потом они заметили её.

Он повернул голову – медленно, как сова. Посмотрел. И улыбнулся. У него были зубы: маленькие, острые, как у белки.

Она тоже повернулась. Её лицо было как будто мягче, добрее.

Они слезли с камня – двигались странно, только что были там, наверху, – но вот уже приблизились к Елене.

Девушка замерла. Бежать не могла. Закричать – не хотела.

Он первым подобрался к ней. Запах мха и прелой листвы окутал Елену, густой, землистый. Он потянулся – и вдруг стал высоким, выше неё, склонился мгновенно, проворно, взял её лицо в свои ладони, холодные и шершавые. И поцеловал в губы.

Простое касание губ на вкус было как берёзовый сок – сладкий, с горчинкой, полный текучей живости.

Его спутница тоже мгновенно оказалась очень близко. Запахло черёмухой – до тошноты, до боли. Длинной тонкой рукой она дотронулась до лба девушки. Кажется, ноги Елену больше не держали. Слабо владея своим телом, она раскинулась среди мхов и ракушек не развернувшихся до конца папоротников, среди цветов медуницы и купальницы, ощущая холод и жар одновременно, как лёд на ожоге.

Они не произнесли ни звука. Просто ушли – растворились в зелени, словно их и не было. Или девушка потеряла сознание, потому что этой зелени вдруг стало так много, и она темнела, темнела, пока не стала совсем как ночь. Как земля.

А Елена была в этой земле маленьким зёрнышком, дикой, безымянной былинкой. И лежать бы ей в этой колыбельке всегда, да тут вдалеке старая бабушка с глазами-льдинками под голубым платочком зовёт её: «Лена, Леночка, где ты, моя лапушка?» А Лена хочет прокричать в ответ: «Здесь я! Здесь!» – и она бежит, как в босоногом детстве, – нет, она растёт сквозь землю, вперёд и вверх, вверх-вверх-вверх, к солнцу и песне маленькой звонкой птички…

Девушка сделала судорожный вздох и села, кашляя, отплёвываясь от кусочков коры и мха. На зубах хрустела земля. Перед глазами плавали то мутные, то яркие пятна. Она стянула очки и отложила их куда-то в сторону. Нашарила лежащий рядом рюкзак, рванула молнию и нащупала внутри бутылку с водой, сделала несколько жадных глотков, плеснула в лицо. Вода показалась какой-то затхлой, с химическим привкусом, но делать было нечего.

Она провела мокрой ладонью по лицу, по шее – холодно, хорошо, отрезвляет. Зрение прояснялось.

Елена потихоньку поднялась, сперва перекатившись на бок, потом – на четвереньки. Ноги держали еле-еле, словно она не прошла три километра, а скиталась три дня.

Диктофон. Камера. Телефон.

Она машинально пошарила по карманам куртки – всё на месте. Профессионализм, однако. Можно валяться в трансе среди мхов, но технику не растерять. Мысль эта почему-то прозвучала Володькиным голосом. Она тряхнула головой, прогоняя наваждение, и огляделась.