Книга Шёпот берёз, страница 25 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

Женщина с травами чиркнула спичкой. Дым трав – густой, сизый, горьковато-сладкий – мгновенно заполнил прогалину. Ветер качнул струю в сторону Елены, и у неё защипало в глазах, но она даже не моргнула.

Вдруг тишину прорезал звук. Это не было песней в обычном смысле – скорее протяжные, надрывные причитания на одной ноте, которые постепенно начали складываться в вибрирующий хор:

— Матушка-земля, кормилица, – разбирала Елена сквозь шум крови в ушах, – отвори врата, пусти корни, дай траве расти, дай корове молока, дай нам жить до следующей весны…

Мистерия продолжалась:

— Хозяин лесной, батюшка, – прими от нас дары, прими да защити. Скотинку нашу, полюшко наше, детушек наших…

Елену затрясло. И не от холода тенистого уголка, где она затаилась, – то был трепет исследователя, внезапно столкнувшегося с ожившим мифом. Она видела это своими глазами. Не в пыльных отчётах, не в сборниках быличек, а здесь и сейчас. Это было живое тепло традиции, пульсирующее в такт древним словам.

Женщины подошли к берёзе. Достали откуда-то новые ленты – яркие, цвета первой травы. Узлы на ветвях затягивали ловко, быстро. Закончив, замерли у камня. Минута, две, пять… Полная тишина, нарушаемая только посвистами пичужек, далёким кукованием невидимой кукушки и едва ли слышным шипением диктофона.

Затем, так же молча, старшая развернулась, поклонилась и пошла прочь. Остальные повторили её движение – и последовали за ней. Они уходили, не оглядываясь, не проверяя, принял ли камень их дары, – как будто знали, что всё сделано правильно.

Елена не шевелилась ещё долго после того, как хруст веток затих. Левая нога совсем занемела. Девушка прижимала к груди диктофон как величайшее сокровище. В голове было пусто и звонко, как в небе после грозы.

Наконец она медленно поднялась и охнула, пережидая едкое покалывание в ступне и голени, и, как во сне, побрела к валуну. Влажные дорожки от молока на его боках блестели на солнце, хлебные крошки уже присмотрели синицы, а в воздухе всё ещё висел призрачный аромат сгоревших трав.

— Я это записала, – прошептала она в пустоту леса.

Она посмотрела на экран диктофона, нажимая на «стоп». Тридцать восемь минут тридцать одна секунда. Самые важные минуты в её жизни! Теперь ей нужно было только одно – найти ту старушку в синем платке и понять, как она вписывается в этот невероятный мир, который только что приоткрыл для Елены свою незримую завесу. И – да, ну конечно же – успеть на вечерний автобус!

Но сначала – фотодокументация. Побыстрее запечатлев свидетельства обряда, девушка снова включила диктофон, искоса глядя на валун, наговаривая, где примерно расположились проводившие обряд. И тут… Сначала она подумала – игра света. Потом – галлюцинация, усталость, мол, недавнее напряжение так выходит. Но они не исчезали.

На камне, прямо рядом со следком, где только что было молоко, копошились двое.

Нет – не копошились. Любились.

Она не могла подобрать другого слова. Это было соединение, медленное и торжественное, как весенний разлив реки, которая накрывает собою луг. Он – корявый, темноватый, весь во мхах и лишайниках, с лицом, похожим на кору старого дуба. Она – светлее, зеленоватая, с волосами из трав и папоротников. Оба маленькие – ростом с ребёнка лет пяти, – но древние, древнее леса и, может, древнее камня.