Онлайн книга «Русалочье солнце»
|
Девки, что у забора столпились, глаза повылупливали, чисто козы на пастбище, рты разинули. Дать бы волю им, так сожрали бы Любашу с потрохами и косточек не оставили, так хотелось каждой на месте её побывать. Ещё бы, бережно придерживает он девицу рукой, мягко коня ведёт, чтоб удобно было ей ехать. Будто уж невестой Любка ему стала, так ведь и не смотрел он на неё, ни заговаривал никогда. Может, приворожила девка его, присушила? Так много кто из тех красавиц, что у забора едва слёзы не лили, хаживали к Лукерье привораживать Савелия. И след таскали, из грязи вырезанный, и волосы, чудом каким-то добытые. Так не глядел Савелий даже в их сторону, что девка стоит, что столб межевой, всё едино. Едет Любаша, а сама боится от ушей коня взгляд оторвать. О чём говорить с ним? О чём спрашивать? Уж лучше молчать, лучше запоминать этот вечер, чтоб потом, ещё долго-долго вечеров и ночей подряд, хранить в памяти своей все краски, звуки и запахи. Вдруг боле никогда счастья такого не будет с ней? Мягкая ранняя ночь укрыла их с Савелием тёмным покрывалом, запели сладко соловьи – что им за дело до пожаров да смертей? А голос Савелия и того слаще, век бы слушала: — Коль брату не сказала, кто тебя обидел, так мне скажи, Любаша, – прошептал Савелий. – Я любого на куски порву, за каждую слезинку мне заплатит. Или ведьминой смерти страшной испугалась? Кивнула Любаша, а сама и слова вымолвить не может. Погладил её Савелий по светлой головушке, посмотрел ласково: — Нежна ты да прекрасна, негоже тебе на такие ужасы глядеть. То-то Федотья глаза выпучила, заметалась по двору, как углядела, кто дочь её блудную на двор привёз. Самого купца Премыслова сын, добрый молодец. Ух, как все матки хотели дочерей своих да за него! Ух, как горели их глаза, стоило тому только в церкви появиться. Старший сын, дело отцово заберёт, жить жене его в высоком терему, мёд пить да в шёлк с соболями наряжаться, ничем не утруждаться. Мечтала и Федотья Любашу свою за Савелия сосватать, подчас как замечтается, как надумает себе счастье такое, а потом как спохватится: да не станет молодец такой на девку её глядеть, глупую да нерадивую, поди, кого получше выберет. А тут, гляньте-ка, сон наяву: самый завидный жених десяти ближайших деревень Любоньку рукой сильной обнимает, глядит зелёными очами из-под каштановых кудрей, любо-дорого смотреть, сама душа любуется. Ещё и по всей деревне небось вёз, все тарахтелки покровские видели чудо сие. Набегут завтра к Федотье, будут и так и эдак выпытывать, что ж говорить-то? — Принимайте, хозяйка, добро своё драгоценное, – молвил Савелий, и возликовала Федотьина душа. – Наказал Данилка ваш, чтоб довёз в сохранности. Вот дочка ваша, Любаша-краса. Принялась Федотья кланяться в пояс да лепетать: — Так в избу пройдите, свет вы наш, Савелий Матвеич, негоже гостям дорогим на дворе стоять. Я вам сейчас и медку, и кваску, небось, измучились за вечер. Суматоха-то какая, огонь стеной… — Некогда мне, хозяюшка, гостевать, уехать уж должен. А вот завтра, коль не прогоните, так поджидайте, приеду с гостинцами да разговором. Помог Любаше с коня спуститься, бережно на землю поставил, будто младенца в кроватку уложил нежною рукой. А она зарделась, как маков цвет, ручку свою робко отняла, улыбнулась кротко на прощанье. Другая бы уж и к губам прильнула, а эта всё скромнится да скромнится. |