Книга Русалочье солнце, страница 58 – Рина Солнцева

Был у ведьмы ещё один залог того, что Любаша придёт к ней да не раз. Пока гладила Лукерья её по голове да успокаивала, сняла с сарафана пару волосков: пшеничный один, завитой, небось, вязала косу девка да забыла снять с ворота, в печку кинуть. Думают девки, что если не сжечь волос, то унесёт его ворона в гнездо своё, воронятам на потеху, будет тогда голова болеть. А волосы потерянные потому сжигать надо, что могут они в дурные руки попасть. На волосе что угодно сделать можно: хворь навести смертельную, приворот сделать или отворот, неудачи да горе притянуть.

Второй же волос, чёрный, прямой, упал с головы отца Власа.

Последние несколько дней Акулина почти не выходила со двора, никто из соседей не видел вдову. Шмыгнёт в сарай, подоит старую свою козочку, принесёт в сарай охапку сена и обратно в дом. Не пускала на порог и тех, кто хотел принести ей бельё на стирку и одёжу на штопку (частенько местные бобыли пользовались её трудами, тем вдова и жила): говорила Акулина, что больна, не может сейчас работу брать, пусть попозже придут, через седмицу. Странной стала Акулина, побледнела, с лица спала, будто и вправду больна сильно, ночами не спит. Спешно ворота закрывает перед пришлыми, будто боится, что напросятся в избу.

Не просто так Акулина закрывала двери, оберегала она покой дочери. Коль увидит кто русалку, быть беде.

Странной оказалась жизнь с русалкой, совсем не такой, как с любимой дочерью: почти не говорила ничего Дарья, не отзывалась, когда мать её окликала. Рассказывала ей часами Лукерья про житьё-бытьё, про соседей да товарок своих, да только смотрела Дарья глазами ледяными, далеко были мысли её. Днём садилась у окошка, что выходило на огород и не было закрыто ставнями, смотрела на лес. Уйдёт Акулина в огород или в сарай курам задать, а Дарья всё сидит, вернётся – ни на волосок дочь не шевельнулась, лишь смотрит за окно, смотрит… Ночью она садилась на лавку, вперив взгляд в беленую стену, так до утра и сидела, пока мать спала. Поначалу было Акулине страшно засыпать рядом с таким молчаливым истуканом, а потом привыкла, стерпелось.

Русалка совсем ничего не ела, как бы ни пыталась мать её накормить, какие бы любимые прежде кушанья ни готовила. Пироги, блинцы, каша – ни на что не смотрела русалка, лишь пила иногда колодезную воду.

И было видно несчастной матери, подсказало ей бедное сердце, что тяготится Дарья в её доме, тяжко ей. Всё на улицу смотрит, будто что-то зовёт её туда, влечёт в лес. Слышит, видно, как поют в лесу русалки, бегают по лесу, кличут сестру свою, что в родном доме уж чужая теперь. Лесу да реке принадлежит теперь дочь Акулинина, иному миру, не людскому. Да не могла она отпустить свою дочь, знала, что осталась впереди жалкая горстка дней, да эта горстка её. Отпустит потом Дарью Акулина, попрощается как следует, подарит ей русалочью волю. Чуяло сердце вдовье, никогда больше не увидит она дочь свою, не решится боле русалку в дом приводить – мучается та, на что душе матери мука дитяти? Пока пусть русалка побудет её дочерью, как раньше. Хотя от дочери и осталась бледная тень.

Сколько бы ни смотрела Акулина на Дарьюшку, только лишь подмечала снова и снова, как изменилась её дочь: волосы и ресницы так и не просохли, всё были мокрыми, как если бы дочка только вышла из пруда, локоны цвет поменяли – были как холст светлы, стали зеленоватыми, набрались тиной да илом. Пусть и неживая, зато рядышком, сколько до конца русальной недели отмеряно, всё принадлежит ей, Акулине. Как закончится седмица, так отдаст вдовица лесу и реке то, что отняли они у неё. Да только отняли ли? Не сама ли Дарьюшка ушла в тот мир, не по доброй ли воле?