Книга Русалочье солнце, страница 114 – Рина Солнцева

— Данилушка, милый, – прошептала Любаша, плача, – услышь меня. Дай мне знак, что любишь меня, помнишь. Соскучилась я по тебе, измаялась. Где ты, что с тобой? Коль жив, то в каком ты краю? Коль мёртв, то где покой обрёл?

В тихой ночи не слышалось ни звука, лишь покачивал ветвями ракитник, тревожимый ветерком, переплетались между собой от его мягких прикосновений ивовые косы. В застывшей тишине не раздалось ни звука, застыла Любаша в тоске и боли, засмотрелась на гладкую водную ширь.

Послышался издалека тихий плеск, будто рыба играет, пару раз плеснуло поближе. Покрылась рябью, забурлила река у берега, совсем так, как в тот раз, когда Любашу нечисть речная хотела под воду уволочь. Отшатнулась Любаша, подскочила на ноженьки, уж бежать от воды подальше хотела, да услышала голос родной, знакомый:

— Здесь я, Любаша, – раздалось в тёплом, влажном воздухе, и вышел на берег Данила. Был он, как ушёл: та же рубашка, лишь цветы, вышитые на ней, поблёкли, вымылись краски с тонких нитей. Заглянула Любаша в лицо родное, но не страх, а радость разлилась по всем жилам. Братец то её, счастье-то какое!

Изменился Данила, стал другим, да и пусть. Пусть и вода течёт с его волос, прямых, будто водоросли, а прежде курчавых, лицо у него бледное, зеленью отдаёт, глаза потемнели. Да голос тот же, прежний голос у Данилы, и зовёт он сестру.

Бросилась Любаша к нему, прижалась горячим телом к холодному, пахнущему тиной. Положила ладонь на грудь братнину: не бьётся его могучее, любящее сердце, не дышит брат. Тут бы броситься прочь, убежать бы подальше от излучины проклятой, к сынку милому, мужу любимому, никому никогда не сказывать, что брата мёртвого видела! Да только сама не своя от радости Любаша.

— Мёртв ты, да? – зачем-то спросила Любаша, потекли слёзоньки в три ручья, защипало личико, а сама улыбается, сама по волосам его гладит, наглядеться не может. – Я уж и не чаяла узнать, что стало с тобой. Савелий с мужиками всю деревню исходил, по лесам блукал, а нет тебя, сгинул. Выплакала я очи, измаялась от тоски.

— Утонул я, Любаша, умер, – молвил Данила и поднял голову к луне. Светила она ярко, заливала холодным светом Данилино лицо, такое бледное, мертвенное.

— Отчего? Почему ты так? Неужто плохо тебе жилось? Оставил меня, ушёл, ни слова не сказав! Чувствовала я, знала, что навсегда уходишь!

— Меня лишь ты держала, – молвил Данила, ласково посмотрев на сестру. – А как понял, что Савелий любит тебя, защищать станет и беречь, так и решил, что уйти готов. По моей то воле было, никто не убивал меня, не принуждал. Прости, что страдала ты, что искала меня. Да коли б сказал я тебе в ту ночь, куда идти собираюсь, не пустила бы ты меня.

— В ноги бы кинулась, пиявкой бы повисла, да не пустила бы! Не отдала бы смерти тебя!

— А я сам ей себя отдал.

— Как же так… – прошептала Любаша, и сжалось её сердце от жалости к брату. – Теперь навеки ты тут? Один-одинёшенек?

— Навеки, Любаша, – ответил Данила, кивнув. Блеснули его очи, отразили лунный свет. – Да не один я. Есть у меня речная жена, Дарьюшка моя.

Подошёл Данила к воде, вывел за руку девицу с распущенными власами, тонкую, как тростинка. Стало быть, возлюбленная у Данилы – русалка, не один вечность коротать будет.

— То, Дарьюшка, сестрица моя, Любаша. И тебе теперь сестрой она приходится.