Книга Клятва и клёкот, страница 91 – Диана Чайковская

— Не бойтесь, – отозвался Горыня. – Они сонные, скоро совсем спрячутся и задремлют до весны.

— Ага, и перекусят чье-нибудь горло перед сном, – мрачно заметила Сова. – И хорошо, если наше, а не Марьино.

— Хворь тебе на язык, – выругался он.

Иной раз тропка обрывалась кустами. Горыня цокал языком и поворачивал коня. Березник шел следом, ветви едва задевали копыта. Марья от страха жмурилась и льнула поближе к Дербнику. Жуть какая! Едва ли не вся жизнь проносилась перед глазами. Видимо, испытывал их Леший, проверял, хватит ли мужества преодолеть преграду, с виду простую, на деле – колючую. Так ведь и брюхо коня можно поранить!

Заросли шиповника пламенели по бокам, обнимая клены, дубы и орешники. Тропка снова разделяла их и не пряталась под ветвями. Сердце постепенно успокаивалось. Казалось, еще миг – и тревога растворится. Но не тут-то было: по щеке прошлась еловая лапа, мол, держи, княжна, и знай, что здесь тебе не рады. Марья вскрикнула не столько от боли, сколько от неожиданности. А ель словно ехидно усмехнулась, покачав громадными ветвями. Вот бы срезать их серпом, чтоб не хохотали!

— Осторожнее, – осадил ее Дербник.

Марья поморгала и дернула плечами, приходя в себя. Чего это она? С каких пор деревья серпом режут? Подумаешь – ель! Если всмотреться, то диво дивное: засохший шиповник обнимал ее корни, пытаясь дотянуться к иголкам.

Хорс не показывался – прятался за слугами Перуна. Серые тучи расстелились по небу и лениво ползли вдаль. Слаба была Морана – лишь по утрам покрывала землю изморозью и уходила. А может, это Леший не торопился пускать ее в свои владения? Вдруг за лесом бушевала вьюга, а земля крепко спала и набиралась сил до прихода Лели?

Марья поникла. Мысль о долгой зиме огорчала ее. Ни игрищ, ни улыбок – люд ходил бледный, безрадостный, пугливый. Что в захудалой избе, что в княжеском тереме боялись теней, жгли побольше лучин да заморских свечей, а боярские и купеческие дочки прятались, лишь изредка собираясь вместе, чтобы погадать и попытать счастья.

Будь Марья боярышней, тоже радовалась бы, а так – на плечах целое княжество, что зимой жило впроголодь и опасалось врагов. Могли прийти, забрать последнее, увести детей и девок в плен, а еще ведь полюдье! Бояре отправлялись на него с кислыми лицами и привозили все меньше. В этот раз повозка будет скуднее. Чего только стоила потеря Ржевицы с ее полями и лугами! Щедрая земля окружала город, богатая на пшеницу. Жаль, не защитили!

Лучины тянулись медленно, мучительно. Лес сжимал кронами, ветками, колючими лапами, давил, не желал отпускать. Приходилось, да неохотно. Горыня – и тот ругался, когда тропа виляла.

Когда чаща поредела и сквозь ряды толстых деревьев прорезались тропы, у Марьи отлегло от сердца. Выбрались к перелеску! Кустов стало меньше, едва живой травы – больше. В ней замелькали алые поганки – еще один след осени.

Время побежало рекой. Две лучины – и перелесок перешел в поле. Широкая дорога привела их к большаку. Оттуда до Хортыни рукой подать. Город стоял между лесом и скалами, кормился благодаря Ржевице и животине. Теперь, наверное, переживал не лучшую пору.

Черногорье возвышалось над Хортынью коршуном. Светло-серые, точно заболевший Хорс, скалы из песчаников и глины грозно смотрели на путников. С правой стороны их обнимал лесок, не чета Дикому – сплошь кустарники, деревца да трава.