Книга Клятва и клёкот, страница 39 – Диана Чайковская

Вот и выбрался в корчму. Тихую, спокойную – только мужики у соседнего стола переговаривались. Говорили о шкурах да о том, что бобры недавно покинули местную речку.

Дербник пил брагу, с головой погружаясь в хмельной дурман. Ох и славно, ох и легко! Хоть в терем не возвращайся! Подумал – и мигом одернул себя, мол, нельзя о таком думать. Как-никак под боком у князя кормили хорошо, порой и яйцо лишнее перепадало, и кусок мяса. Не то что у других.

— Говорят, вечером кострище буде-ет, – протянул один мужик.

— Как не быть-то, – встрял в разговор корчмарь. – Вон уже ленты поразвешивали. Готовятся!

Дербник скривился. И костер будет, и угощения какие-никакие, и пляска на площади. Не зря с самого утра купцы начали съезжаться – ряд телег растянулся на главную улицу и радовал зевак. В такое время народ особенно хотел зрелищ, да и князю в радость отвлечь простых людей от забот.

На Дербника каждый раз накатывала тоска. Хотелось плеваться от гуляний и шума, а лучше – залезть в подпол и просидеть там до рассвета, закрыв уши руками, пока люд не разойдется. Но не несли его ноги в тишину и темноту, напротив – Дербник с остальными птицами шел на площадь, глядел на костер, вспоминал, как было тогда.

– Дербник! – Зденка схватила его за руку. – Дербник! Стра-ашно-о…

Ее крик утонул в треске пламени. Жадном, пожирающем кости. Языки огня подбирались к ним зверями, облизывались, предвкушали. Дербник повертел головой – бесполезно: пляшущее кольцо сомкнулось вокруг птиц и сжирало одну за другой. Кажется, поверх кострища взлетали перья. Но чьи? Сытник был далеко.

– Держись! – Дербник прижал Зденку к себе и замер.

Пламенный зверь возвысился над ними, взвился волнами и набросился изо всех сил. Жар прожег кожу, нестерпимая боль пронзила тело и добралась до костей. Дербник скорчился и закричал. До хрипа, так, чтобы услышали.

Каждую осень Дербник проживал это. А после снег ложился на плечи. Зима убаюкивала душу, укутывала воспоминания и нашептывала, что прошлое стоило оставить. Лишь бы пережить эту ночь, выдержать – а потом можно немного посидеть в тепле, если Огнебужские не вздумают ударить.

Дербник допил брагу. Жаль, закончилась. А больше нельзя, иначе совсем разморит.

— Еще, а? – взглянул на него корчмарь. Дербник отмахнулся и побрел назад.

У ворот детинца вовсю разгулялся народ. Пели, пили, плясали. Его самого какие-то девки попытались утащить в хоровод вокруг горы хвороста – пришлось увиливать, мол, по делу иду. Ох уж этот пир во время погибели!

В детинце купчихи и боярыни приказали выставить столы со снедью – угостить дорогих соседей, поделиться радостью, показать, что не скупые. Дербник тенью брел мимо, чувствуя запахи блинов, пирогов, печеного мяса, солений. Ах, как манило! Но нет, он не станет набивать пузо, только не в этот проклятущий день.

— Чего такой невеселый, а? – крикнул кто-то спину. Дербник даже не обернулся – пусть гуляют и думают что хотят. Тяжесть накладывалась поверх хмеля, сжимала плечи и тихонько повторяла: «Помни!»

Как будто он забыл.

Дербник проскользнул через ворота в птичник и увидел разряженных сестер и братьев. Перед глазами замельтешили ленты, мониста, бубенцы, бусы, платья – удивительно чистые платья. Да, большая часть тоже праздновала, особенно девки. Второе рождение, чтоб его.