Книга Клятва и клёкот, страница 126 – Диана Чайковская

Дербник повернул к Хортыни с тяжелым сердцем. Он боялся, что застанет Марью в объятиях чародея, хохочущую, с глазами, полными пламени и радости. Княжна едва повернется к своему слуге и скажет, мол, ступай-ка ты прочь, возвращайся в Гданец и служи службу там, как раньше.

И ничего больше.

Печеное мясо, пироги, соленья, сбитень, квас, репа, похлебка – много чего выставили на стол. Гусляр пел о любви и радости, а по бокам сидели витязи вместе с девками в верхних рубахах с чудной вышивкой. Посадник расспрашивал Марью об отце и Гданеце, но она отмахивалась. Ее мысли были далеко.

Чародей ушел спать. Немудрено: путь был нелегким, еле выбрались. От одной мысли руки дрожали. И как только хватило мужества сунуться и пройти до конца? Разве что из страха получить руины в наследство.

Но Лихослав не спешил исполнять желание. Устал – ладно, но что, если он не мог или не хотел? Марья помотала головой: да нет, чародей дал клятву. Иначе не освободился бы.

Посадник опять заговорил о скорых переменах. Витязи, дружно вторя ему, глянули на нее, столичную княжну. Хороша, должно быть! В грязной рубахе, с наспех заплетенной косой, из которой выбивались пряди. Кто ж знал, что их потащат прямиком на пир, не дав даже ополоснуться толком!

И Дербника с Совой невесть куда унесло. Один оплакивал Сытника, а другая словно провалилась в подклеть разом с Горыней. Марья отхлебнула кваса, закусила пирогом с земляничным вареньем и зевнула. Задерживаться с чужаками, да еще с дороги, не хотелось. По обычаю, гость должен отсидеть хотя бы две лучины. Последняя как раз догорала, озаряя рубахи и густые бороды.

Иноземные свечи горели дольше и плавнее. Надо бы сказать отцу, чтобы прислал в Хортынь. Одно дело – деревенские избы, другое – терем посадника. Уж лучше, чтоб пылали или стояли у окон.

— Устала я, друже, – Марья вымученно улыбнулась. – Путь тяжелый, отдохнуть надо.

Посадник кивнул, подозвал стражника и сказал:

— Проводи княжну в спальню.

Витязь кивнул и прошел к двери. Служки забегали, торопливо убирая ненужные плошки и кружки. Видать, на ее место сядет кто-то другой. В Гданеце за такое посадника скинули бы с моста, выловили и перемазали сажей на потеху народу. Но в Хортыли были другие порядки, и Марье приходилось мириться с ними.

Стражник провел ее по старой кривой лестнице в ту часть терема, где отдыхали гости. Впереди раскинулся проход с несколькими светлицами и раскрытым окном. Возле него горела лучина, освещая двери и настенную роспись – переливающиеся золотом крылья жар-птицы. Она сверкала хищными червонными очами так, словно надеялась застать чужаков врасплох и напасть – налететь, содрать кожу, обжечь.

— Дверь справа, – сказал стражник.

— А там кто? – полюбопытствовала Марья, указывая на среднюю, с истертыми резами. Самое то для князя. А вот две соседние – простые, без колдовских знаков.

— Чародей, – невозмутимо ответил он. – Слева свободно.

Вот как. Значит, Лихослава посадник ставил выше княжеского рода. Боялся больше. Что ж, это следовало запомнить.

— Благодарю, – Марья кивнула и знаком повелела стражнику уходить. Нечего ему вертеться рядом с ней.

Тот склонил голову, развернулся и побрел назад. Не поклонился в пояс, не пожелал доброго вечера – молча. Подражал посаднику, как и весь город. Отбились от рук, забыли, каково бывает, когда народ брезгливо смотрит на князей. Она, конечно, пообещала себе проявлять милость и понимание, мол, что взять с дикого, темного люда, но где-то же должна быть грань!