Книга Клятва и клёкот, страница 109 – Диана Чайковская

Что, если подавить чудовище, пока оно не окрепло? Чародей спал не первый век – значит, наверняка лежал без сил. Не захочет помогать или решит проклясть – останется без головы. Так ведь можно было сделать? Любопытно, почему когда-то Совет вместо казни выбрал заточение?

Задумавшись, Дербник не заметил, как вышел из корчмы во двор. На лиственном покрывале светилась корка инея, подсказывая, что Морана уже пришла и готовилась проявить силу. Хорошо, если это растянется еще на седмицу. Сухая зима придется на руку: под копытами Березника не будет хлюпать, а дороги перестанут напоминать топи.

Зденка во дворе стреляла из лука, попадая то в тын, то в столб. Она тоже казалась взволнованной: то бегала за каждой стрелой, то дожидалась, пока тул не опустеет, то подпрыгивала, точно малое дитя, то озиралась.

— Дербник! – Зденка улыбнулась и, опустив лук, подскочила. – Ну что?

— Посмотрим, – он отмахнулся. – Гляди в четыре глаза.

— Аж в четыре, – Зденка усмехнулась. – Не переживай. Ничего не случится с твоей княжной.

Даже теперь, перед лицом опасности, она ухмылялась и издевалась! Чтобы не рыкнуть лишний раз, Дербник ушел в конюшню. Там его ждал Березник, накопленный, напоенный и радостный. Коню явно нравилась сытая и тихая жизнь.

— Придется потерпеть, – он провел по лошадиной морде. Березник зафырчал и приветливо ткнулся в ладонь. Узнал хозяина. – Не все ж тебе сено есть да столбом стоять.

Конь молчал. И ладно. Вряд ли он понимал людскую речь, зато хотя бы не язвил в неподходящие моменты. Дербник принялся готовить седло и поводья. Не успел он толком выдохнуть, как в конюшню вбежала Зденка, якобы проведать Грушу.

В соседнем стойле поднялся шум. Она громко нахваливала лошадь, совала ей под нос краюху хлеба и хохотала, словно хмельная.

— Дитя малое, – бросил он, проходя мимо Зденки.

Та мигом успокоилась и перестала наглаживать морду Груши. Бедная лошадь! Должно быть, ей нелегко приходится из-за постоянных хозяйкиных… скачков? За одну лучину Зденка могла перемениться несколько раз: превратиться из радостной девки – в отчаянную и злую, и наоборот.

— Кто бы говорил! – раздалось сзади.

Ай, пусть думает что хочет! Спорить с такой упрямицей себе дороже! Дербник не стал поворачиваться и молча вышел из конюшни.

Смочить ткань, вымыть, промазать смесью трав, пошептать, как учила Любомила – и так снова и снова, пока не утихнут стоны и мольбы. Дивосил старался не смотреть на рваные края ран, на ошметки кожи – впивался взглядом лишь в грязь и травы.

Казалось, Гданец превратился в Ржевицу или что похуже, ведь в Ржевице они дрались с врагами княжества, а тут – будто сами с собой. Над крышами ухали совы, клекотали соколы, разрывая когтями чародейские сети. Поднимаясь ввысь, они ускорялись и налетали на воинов, впивались когтями в лица, калечили и летели дальше.

У ворот детинца толпился любопытный люд, глядел на резню, но словно издалека, со странными задором и радостью. Да, Дивосил успел заметить, как усмехались чумазые дети и их отцы, мол, поделом вам, нечего сытно жить да сидеть в тепле, пока прочие ходят в простых рубахах и недоедают.

Искалеченных воинов и перевертышей относили к травникам. Кто-то даже умудрялся доходить сам, сгибаясь пополам от боли. В одной руке – меч, а другая зажимает рану. Дивосил не глядел на плащ, не спрашивал, мол, за что ты, милый человек, воюешь, нет – молча промывал, помогал унять боль, перематывал тканью. Потому что каждый имел право на жизнь, а остальное – после.