Книга Сказки печали и радости, страница 22 – Яна Лехчина, Ксения Власова, Екатерина Звонцова, и др.

— С чего? – Бессчастный не повел и бровью.

— А с того! – Пират сощурился, мотнул головой. – Третий день летим! А меня никто не чешет. Сам не могу! – Он потряс руками, связанными и скрытыми куском мешковины. – Кормите с вил, как скотину, так хоть причешите!

Прикосновением он тоже мог заморозить – выяснилось, когда в первый день попытался убежать. Один из часовых чуть не лишился руки, второй – носа.

— Много хочешь, – бросил Бессчастный и снова облокотился на борт. – Баба…

Вольяна поморщилась, но смолчала. Пара увальней, стерегущих клетку, обменялись ухмылочками. Эти двое – все, кого Цесаревич дал. Никакой прислуги, юнг, инженеров. Неудивительно: Буян был местом хитрым, оттуда редко возвращались. Поэтому припасы взяли простые, вроде фруктов, хлеба, вяленого мяса, а в остальном понадеялись на разумность корабля. Ведь сердцецвет давал автоматам какой-никакой разум, даже речь – понимал. Довезет.

— Я сказал, р-расчешите меня! – Пират повысил голос, и ледяной ветер обжег Вольяне щеки. – Или Альбатрос точно не даст вам ничего! Прикончит вас!

Бессчастный снова окинул его брезгливым взглядом. Напомнил:

— Ты вообще-то его подвел. Мы тебя везем судить. И с чего ты решил, будто нам от него…

Пират расхохотался. Магия его зашлась невыносимым звоном.

— Судить? Меня? Вы вообще не знаете Альбатроса? – Хмыкнув, он подполз к прутьям, сунул в проем нос. Оскалился. – Ну а про делишки ваши… вон сплетники. – Он кивнул на увальней.

Те тут же сжались, хоть и были крупнее нахмурившегося командира. И не зря.

— Так… – Бессчастный сделал шаг. – С арестантом разговаривать не…

Вольяна вздрогнула. Быстро поймала потянувшуюся к плети руку, заявила:

— Нет! Вы не будете их сечь. За что? Услышали о моих… надеждах… и пусть.

Увальни смотрели затравленно, Бессчастный – мрачно.

— И вам – за Гофманом наследовать? – Руку он демонстративно отряхнул.

Щеки Вольяны вспыхнули. Зато пират ликовал: всех перессорил!

— Так вот, король, – сладко продолжил он, – любит нас как детей, а дети непослушны. Ну нарушаем мы его запреты, ну сбегаем… простит! Зато если людишки, – он подмигнул Бессчастному, – нам что сделают или я так скажу… – Он сделал жалобные глаза, но тут же щелкнул зубами. – Оп! И точно никаких яблочек. Ну так что? Кто меня расчешет?

Вольяна опять посмотрела на Бессчастного. Тот, злобно рыкнув, ответ дал простой:

— Что ж. Вы мягкотелая девица, вам и чесать.

— Я замужняя! – возразила она.

Пират послал им морозный воздушный поцелуй, стало еще гаже.

— А я мужчина. И не лакей.

— Но… – Больше всего задело «мягкотелая», брошенное как плевок.

Бессчастный молча щелкнул пальцами. Один из подскочивших верзил вмиг протянул гребень из стоявшего здесь же мешка с пожитками пирата. Жемчужный. Дорогой.

— И на подачку королевскую вы надеетесь. Не я. По мне, так зря тешитесь.

Вольяна разъяренно глянула на Бессчастного, но тот уже скрестил руки на груди. И ладно.

Осторожно, шаг за шагом она подходила к клетке. Пират следил. Не дышал в ее сторону, только смотрел наглыми глазищами. Странно смотрел.

— Мда… с таким душевным обществом не удивляюсь, что старика выбрала.

Вольяна молчала. Руки тряслись. А ну как он дыхнет… посильнее? И сразу ударит ногой, разбив хрупкую ледяную плоть? В море он убивал именно так.