Книга Наш двор, страница 37 – Дарья Бобылева

Люсе вдруг ужасно, до дрожи захотелось, чтобы папа поговорил по душам с Умром — кем бы и чем бы он ни был. Чтобы папа поговорил, и все это прекратилось, отменилось, не приходили больше по почте странные вещи, не курлыкало в телефонной трубке… Папа, конечно, натворил что-то отвратительное, сбежал и забыл про них, но, может быть, он вспомнит?

— Когда папа вернется? — спросила Люся у мамы за ужином.

— А папа не вернется, — очень спокойно ответила мама и отделила вилкой кусочек пухлого сырника. — У папы теперь новая семья.

— А мы как же? — изумленно заморгала Алька.

— А мы старые, — развела руками мама.

У Люси защипало в носу, но она все-таки спросила, какой у папы новый номер телефона. Мама опять развела руками и сказала, что не знает, а папа, если бы хотел, давно бы сам позвонил и поговорил с ними по-человечески.

— По душам… — шепотом поправила Люся.

— По душам, — легко согласилась мама.

Перед сном Люся поплакала. Отвернулась к стене, прижала колени к животу, обняла себя за плечи и тихонько, чтобы не разбудить Альку, хлюпала носом. У папы новая семья, а Умр никогда от них не отстанет…

Приоткрылась с легким щелчком дверь, скрипнул паркет, мама села на кровать рядом с Люсей и положила руку ей на плечо. Люся, конечно, не видела маму, но кто еще мог прийти? Рука была очень мягкая, мама, наверное, переоделась перед сном в байковый халат и гладила Люсю через него. Халат был очень красивый, синий в белый цветочек, и от него всегда почему-то пахло сладкой пудрой.

Люся втянула воздух, надеясь уловить знакомый утешительный аромат, но вместо него полной грудью вдохнула вонь слежавшихся старых тряпок. Что-то мягкое навалилось на нее, зажало плотным комком затхло пахнущей ткани рот и нос, придавило руки. Люся билась и визжала, но не слышала собственного голоса, его заглушали тряпки, заполнившие, казалось, всю комнату…

Люся проснулась и долго глотала прохладный воздух. Во рту у нее пересохло, и шершавый язык прилипал к небу. Стакан с водой стоял на краю стола возле Алькиной кровати. Все еще тяжело дыша и тщетно пытаясь смочить рот слюной, Люся встала и побрела за стаканом.

И вдруг увидела, что Алька стоит на постели столбиком, протягивая руки к потолку, будто решила среди ночи заняться гимнастикой. Люся метнулась к окну, отдернула край шторы, пуская в комнату свет уличного фонаря над аркой. Ей не показалось — Алька действительно тянулась вверх, напряженная и оцепеневшая. На перекошенных губах пузырилась слюна, а глаза закатились, и видно было только неестественно яркие в полумраке белки.

Люсе на мгновение почудилось, что Алька мертвая, и только какая-то сила удерживает ее в вертикальном положении. Вот отпустит — и Алька бревнышком упадет на кровать.

Алька, не шевелясь, почавкала обслюнявленными губами и монотонно закурлыкала:

— Умр-умр-умр-умр…

Люся схватила Альку за плечи и начала трясти, Алькина голова моталась туда-сюда на тонкой шее, словно вот-вот оторвется. Алька хрипела, тело у нее было твердое, как у большой куклы. И между хрипами все равно прорывалось:

— Умр-умр-умр…

Потом Алька раскашлялась, обмякла и заплакала. И Люся наконец явственно расслышала, как за стеной, в бабушкиной комнате, деловито стрекочет швейная машинка.

Люся проснулась на рассвете у Альки на кровати и пару минут лежала, недоуменно глядя в серый потолок — она не могла понять, когда и как умудрилась уснуть. Сестра спала, уткнувшись лицом в подушку. Люся перевернула ее, всмотрелась — вроде все снова как обычно, ни закатившихся глаз, ни пены на губах. Алька закряхтела во сне и попыталась отмахнуться от Люси рукой, как от мухи.