Книга Радио «Морок», страница 49 – Татьяна Мастрюкова

— Ага, надолго, надолго! — Бабка закудахтала каким-то булькающе-квакающим смехом. — Ко мне зайдете, так надолго!

Что? Мы с Лесей переглянулись.

— Много детишек ко мне ходило, много. Все сюда ходили. Все-е-е... — Неприятно так протянула, у меня даже холодок по спине пробежал. — И уходить-то никто не хотел. Вот, бабушка, говорят, у тебя бы навек остались. Не хотим к мамке с папкой, хотим с тобой! — И она опять радостно заквакала. — Гляньте-ка, рази не красота? Хотите такую же?

Бабка широко повела рукой себе за спину, при этом не отворачиваясь от нас.

Только сейчас я заметила, что почти весь ее двор уставлен захряпами. Много невысоких чурбачков, на которые натянута детская одежда. У кого-то совсем летняя, а на ком-то — старенькая осенняя куртка. Здесь тоже рукава были чем-то набиты, наверное, соломой, из-за чего казалось, что руки настоящие. Особенно у тех наряжух, у которых вместо кистей ру_кприделаны были перчатки или варежки.

Определенно в полумраке или издалека все эти фигуры смотрелись как самые настоящие дети. Видно, бабке было очень одиноко, вот она себе детский сад и нарядила. Но выглядело это не очень. Отсутствие лиц под платками и шапочками было немного пугающим. Не знаю, как пустое не лицо даже, а просто поверхность может иметь выражение. Но у меня возникла полная уверенность, что эти детские захря- пы напуганы.

«Не накручивай, это просто бревна, поленья, бу- ратины», — сказала я сама себе.

Но тут же вспомнила, что Буратино был живой, а Пиноккио вообще стал настоящим мальчиком. Могло же быть наоборот?

Могло. В сказке. Не в реальной жизни. Не там, где Леся и мама с папой. Не там, где я.

Бабка обращалась непосредственно ко мне, будто Леси здесь не было, или она не имела права голоса, или была слишком маленькой, чтобы что-то соображать.

— А коли ты не хочешь, так мелкая захочет. Здеся получше будет.

Многие наряженные чурбачки за старухиной спиной были ростом с Лесю и явно изображали детей ее возраста. Интересно, если бы они могли разговаривать, кричали бы они?..

И тут одна захряпа-наряжуха, — скорее всего, девочка, — в шортиках и футболке, с банданой из какой- то льняной салфетки на «голове», махнула мне рукой. То есть прядью пакли, торчащей из рукава футболки.

Как вообще такое возможно, если даже ветра не было? Но я точно видела, мне не показалось: подобие руки совершенно явно сделало как бы отталкивающий жест. Мол, убирайся отсюда.

Бабка проследила мой взгляд, быстро обернулась каким-то судорожным движением и с неприятной усмешечкой квакнула:

— На ту глядишь, что пришла, да не дошла?

Поскольку я не ответила, старуха продолжила втирать, забыв о своих наряжухах:

— Старшой-то завсегда худо быть. То присмотри, то поделись, это сделай, то. Все должна, так? А младшие еще и жалуются мамке, мол, обидела!

— Вовсе нет! Ничего я не жалуюсь! — выпалила Леся возмущенно.

Бабка опять неприятно ухмыльнулась. Типа говори, говори, а мы-то знаем правду. И мне еще подмигнула, как будто в сообщницы брала.

Теперь я точно представила себе, что чувствовала мама, которую незнакомая старуха уговаривала отдать двухлетнего двоюродного брата. Только мне не десять лет, и Леся не малютка. Мы можем вдвоем за себя постоять, иначе мама ни за что не отпустила бы нас гулять одних.