Книга Блошиный рынок, страница 75 – Татьяна Мастрюкова

Но никто не вышел. Думаю, это и к лучшему.

Впрочем, если здесь побывали мародеры, то Алексея Ивановича точно уже не было. И наличие икон я не проверил, даже краем глаза не посмотрел в красный угол. Почему-то казалось, что увижу что-то очень нехорошее.

К счастью, электричества в доме давно не было, углы тонули в темноте, и мне легко удалось ничего не увидеть.Зато я заглянул в туалет, который был в закутке в самом доме. Там стояли сапоги, порядком заплесневелые. Нет, не дедовы, хотя я все равно вздрогнул от неожиданного предположения.

На кухне я увидел многочисленные, неумело вскрытые, опустошенные банки шпрот на покрытом нетронутой пылью кухонном столе, и меня затошнило. Эти банки даже не были ржавыми.

Только сейчас, в этом разоренном доме, меня осенило, что воняло чем угодно — плесенью, ржавчиной, затхлостью, пылью, шпротами, наконец. Характерно пахли вещи с блошиного рынка. Смердели переполненные мусорные баки. Пахло лекарствами и болезнью в комнате умирающей. Пахли все люди: на блошке ли, в автобусе, в магазине, на улице. Пах я сам. Мир, если задуматься, переполнен запахами.

Дед Власий не пах ничем. Он всегда ходил в одной и той же одежде — она должна была источать специфический аромат. Но дед Власий не пах. Алексей Иванович тоже.

Предположим, в первую нашу встречу я болел, и допускаю, что понять отсутствие запаха мне помешал насморк. Бывает, что мы настолько привыкаем к знакомым запахам, что уже не замечаем их. Но невозможно никогда не пахнуть.

Почему я понял это так поздно?

Я не стал искать квартиру той женщины, которой дед Власий помог умереть. Дома в том районе типовые, не станешь же во все домофоны подряд звонить и спрашивать: «У вас была родственница Матрена, которая умерла столько-то лет назад?» Это быстрый путь в отделение полиции, но никак не к моей цели. Да и вряд ли, сумей я каким-то чудесным образом добраться до нужной квартиры, мне были бы рады, особенно тот мальчик, сейчас уже подросший. Скорее всего, он считает меня своим детским кошмаром. Мне искренне жаль его. Ведь я продолжу быть его детским кошмаром, даже если докажу, что я — живой обычный человек. Так, может быть, выйдет только хуже. Страшнее.

Тогда я стал искать причину, почему дед Власий выбрал именно блошиный рынок как место общения со мной. Или как метод общения со мной, своим внуком. Так я полюбил барахолки, место воспоминаний, место истины, которую надо найти, она совсем рядом — руку протяни. Надо только понять, куда тянуться. Я ни разу ни с кем не разговаривал о своей одержимости дедом Власием и блошиными рынками. С родителями, понятное дело, я молчал, чтобы лишний раз не травмировать их. Они продолжали не верить мне, они избегали любого упоминания про деда, про «подростковый инцидент», как они это называли, понижая голос, как будто правда, сказанная громко, прямо и без прикрас, способна спровоцировать у меня очередной приступ.

Только этот приступ и не заканчивался. Вероятно, надо было просто поверить мне, обсудить ситуацию только со мной, без посредников в виде врачей, признать и принять меня.

Я с удовольствием забыл бы обо всем этом, но бешенство от невозможности внятно объяснить, что это было такое, невыносимо терзало меня. Это серьезно походило на одержимость.

Как и мой папа, я не пошел за помощью к знаткимлюдям, к таким же колдунам, как дед Власий. Хотя это было бы логично, как я сейчас понимаю. Довольно позднее прозрение, надо сказать...