Книга Блошиный рынок, страница 66 – Татьяна Мастрюкова

Но больше всего меня поражало, что его неприятные игрушки, при всей своей неприглядности и при, казалось бы, отталкивающем поведении продавца, все равно имели спрос. То какая-то милая девочка в недешевой курточке начинает канючить у родителей тряпичную несуразную куклу, от которой она в полном восторге. То парень гопнического вида притормозит, кивнет на неведому зверушку из кусочков фланели и с разномастными пуговицами вместо глаз и, не торгуясь, выложит смятые деньги, чтобы в следующее мгновение пропасть в толпе с игрушкой в кармане. И это только то, что происходило при нас с дедом Власием. Но я не могу поручиться, что торговля шла так же бойко и без нас. В игрушечнике, как я его про себя называл, было что-то странное. Без деда Власия я ни разу не видел его на блошином рынке, но, кажется — нет, я почти уверен, — встречал сделанные его руками игрушки в домах своих знакомых.

Они называли их оберегами, но на вопрос, откуда у них кукла, застывали в недоумении — не помнили.

Обереги.

Дед Власий высказывался более сдержанно. С игрушками, говорил он, надо осторожнее быть.

— Иная куколка такую кикимору в дом подселит, что потом не выведешь. И я даже не обязательно о нечистой силе говорю. Нечистики, как ты знаешь, привлекают себе подобных. Кикимора — знаешь, кто это? Такая дрянь, что просто-быстро не выкуришь, по злобе человеческой напущена. Вещи ломает, детей изводит, домашнюю живность убивает. То кричит, то воет, то матерится, одежду портит. Младенцев пугает так, что те день и ночь орут, истерят до потери сознания. Уже хозяев из собственного дома выгонит, а все не успокоится. Одна вон выстригала по ночам у спящих волосы, под корень, до крови. Все ходили обкромсанные: и мужик, и жена его, и дети. Уже все ножницы попрятали — без толку. Решили съехать, вещи собрали, какие уцелели, и хозяин спрашивает: «Все взяли?» А ему из кучи вещей, уже в кузов грузовика погруженных, знакомый писклявый голос: «Я-то все свои ножницы взяла, а ты-то как знаешь!» Кинулись пожитки смотреть, а там все ножом истыкано да порезано. А сделано было на куколку, из палочек и тряпочек. Сунул какой-то недоброжелатель в дальний угол, куда никто просто так не заглянет. Обнаружили, только когда дом ломать начали. Хороший был, крепкий, ему бы стоять и стоять не одно поколение. А никто жить не смог. Вот на бревна решили разобрать — и нашли.

Или вот привяжешься к игрушке, сны свои доверишь, собой пропитаешь, а потом ее кто возьмет и над тобой власть получит. Тоже, знаешь, не по-доброму. Нельзя от любимых игрушек избавляться, передаривать. Даже иной раз своим собственным детям.

И дед Власий шлепнул меня по руке, когда я по тянулся потрогать что-то на лотке этого игрушечника.

Так вот сейчас я казался себе творением того самого игрушечника, созданным не для себя, а для кого-то. Проводник, а не оберег.

Каждый предмет моей коллекции — напоминание о деде Власии. Сторона его характера, намек на внешность и привычку. Я до определенного момента нечасто вспоминал слова деда. Никто из моих школьных и дворовых приятелей не называл меня странным или повернутым. Если что-то во мне и изменилось, то не настолько заметно.

Свои поездки на блошиные рынки я скрывал, не обсуждал ни с кем. Это оказалось очень просто — никто не спрашивает, а ты и не рассказываешь. Если бы спросили родители, я бы обязательно ответил. Но ведь чем меньше знаешь, тем крепче спишь...