Книга Блошиный рынок, страница 65 – Татьяна Мастрюкова

— Чего уставился? Нет тут для тебя ничего! Иди и не возвращайся!

Никто не посмотрел в нашу сторону, никто не обернулся на громкий визгливый голос пожилой мегеры.

Мне захотелось назло ей купить что-нибудь, да хотя бы у той же ее бойкой товарки. У живой продавщицы. Но тут, как нарочно, к лотку с бижутерией подлетела стайка девочек-подростков, каждая с рюкзачком на спине, и они разом загалдели, затолкали меня своими рюкзачками, и хохотали, и одновременно спрашивали о чем-то продавщицу и своих подружек, и говорили по телефону, и фотографировались.

Мне пришлось уйти ни с чем, отойти от прилавка подальше, чтобы меня не заподозрили и не обвинили в том, чего нет и быть не может. Возможно, это было сделано нарочно. К какому бы лотку, к какой бы расстеленной прямо на земле клеенке я ни направлялся, там немедленно образовывалось скопление потенциальных покупателей, шумных, толкающихся.

Меня все раздражало, я впервые, может быть, почувствовал себя неуютно и даже неуместно на блошином рынке. Я видел только старые, грязные, никому не нужные вещи. Даже новые предметы казались мне с каким-то изъяном, подвохом.

Я ничего из этого не хотел.

Старая ведьма отвадила меня.

Я вернулся домой наконец-то освободившийся от навязанной обязанности.

Коллекция

Вот портрет самоубийцы рядом с колченогим чертом, спичечный коробок и оклад для иконки. Жестяная рука. Одиночный детский лапоть. Детская же вилочка и старомодные громоздкие очки в роговой оправе. Навесной замок без ключа, который и вешать некуда.

Здесь нет ни одной моей истории. Ни одного моего личного воспоминания, про меня

А где моя история, которую я разыскал бы на блошином рынке и воплотил в памятных вещицах? Мои воспоминания? Мои собственные переживания? Кто я? Кто заберет меня с блошиного рынка, озаренный нахлынувшими эмоциями, поддавшись внезапному порыву узнавания?

Сколько раз мне хотелось броситься к знакомому продавцу, знакомому завсегдатаю блошки, которых я помнил в лицо, знал по именам. Схватить их за грудки, встряхнуть, крикнуть прямо в лицо:

— Вспомните меня! Узнайте меня! Скажите, что я существую или хотя бы существовал когда-то, что-то значил для вас! Вы меня помните? Эй, вы меня помните?

Посмотрите, вглядитесь — вы узнаёте меня? Да, я прятался как мог, но не может же быть, чтобы настолько искусно! Я ходил тут со стариком, с дедом! Я же вас помню, так узнайте и вы меня!

Мне кажется, что я всего лишь марионетка, кукла в руках умелого игрушечника, спрятавшегося до поры до времени за черную ширму, которую я все время воспринимал как обычный фон своей обычной жизни.

Я помню, у деда Власия был знакомец, на удивление молодой мужчина. Молодой, что необычно для дедовых знакомцев.

Этот молодой мужчина делал игрушки. На его до же на блошином рынке продавались не привычные всем куклы, или плюшевые мишки, или деревянные медведи и лошадки. Это были странные уродцы, сшитые из чего попало. И шил он их неизвестно зачем, просто так. И продавал — кто купит, тому и надо. А не покупают значит, еще не нашелся нужный человек.

Мне не понравилось ни одно его, так сказать, творение. Даже безглазые и вообще без каких-либо черт лица, пустоликие, его куклы словно бы следили за гобой, настороженно и без симпатии. Да и сам мастер игрушек казался каким-то дерганым, прятал глаза, если и подходил кто к нему поинтересоваться ценой, бубнил что-то невнятное себе под нос, раздражающе щелкал пальцами буквально перед самым лицом собеседника. При этом в обычной ситуации разговаривал совершенно нормально. Сейчас думаю, что он очень не хотел быть узнанным, хотя это совершенно противоречило его присутствию на блошином рынке. Казалось бы, ну не торгуй сам, раз так нервничаешь...