Книга Шепот в тишине. Мистические истории, страница 77 – Ирина Родионова, Дарья Бобылева, Татьяна Мастрюкова, и др.

Оно не приходило.

Зато пришло другое.

Нож, телефон с включенным фонариком, молитвослов – соседка глянула на Настю с уважением, когда та попросила почитать чего-нибудь для души, слово Божье там, Библию. Могила Агнии Барто стояла перед глазами так, будто мраморный камень вот-вот мог грибницей или гробницей расползтись под ковром. На лбу выступал пот, липкий и солоноватый, пальцы дрожали. Настя не могла ухватиться ни за одну мысль.

Соседка выключила телевизор, поскрипела кроватью, и из-за стены донесся храп. В комнату, не замечая запертых окон, затекала ночь. Настя не ждала ни шагов, ни стука в дверь – поняла уже, что не повторится. Ей бы самой гипноз не помешал, поспать и отвлечься, выдохнуть…

До двух ночи было почти спокойно. Настя листала новости и чужие фотографии, пробовала дремать – тяжелый нож в руке не давал ей расслабиться, – а еще читала молитвы. Уговаривала себя, что просьбы на Новодевичьем кладбище помогли. Теперь можно не бояться.

А потом за стеной заплакали женским голосом.

Плач этот был не ужасом, а тоской – до такой степени наполненной крошевом льда и промозглостью, будто звук доносился из зарытой могилы. Настя напрягала слух, пытаясь разобрать, откуда это: сомнений почти не оставалось.

Дедова квартира.

Женщина плакала без остановок. То зайдется воем, почти волчьим, звериным, то упадет до всхлипа, хрипа, загнанного дыхания. Тонкие стены сдавались перед ее горем. Настя ерзала на диване, читала молитву уже шепотом, крестила стенку – бессмысленно.

А потом проснулся дед. Он постукивал в стену полым костяным звуком, словно отрастил не ногти даже, а каменный коготь и теперь передавал внучке послание дробью, незнакомой азбукой Морзе.

Стон:

— Стя-а-а…

Она подскочила. Набросила что-то и, держа нож перед собой, вылетела в подъезд. Уронила ключи перед дедовой дверью, они колокольно прозвенели на весь подъезд. Настя с трудом одолела замок, ворвалась, влетела в комнату…

Дед спал. Горел ночник в изголовье его кровати, под рукой лежал пухлый томик – стихи Серебряного века. Настя остекленела, боясь, что разбудила его, но дед сопел себе тихонько и, кажется, даже чуть улыбался в полутьме. Никаких рыдающих женщин, никаких стонов или когтей. Настя подошла к нему без звука, погасила лампу и вернулась к соседке.

Голова пульсировала болью, комнаты рябили, осыпались мелкими фрагментами – вешалка в коридоре, стоптанные тапки, комок волос на ковре, – словно шелухой. Настя с трудом уже понимала, что реально, а что нет. Шла словно во сне, чувствуя тупую боль от бессонницы.

Она заперлась на цепочку, тонкую металлическую щеколду и только тогда ощутила вой. Гортанный, дикий, будто от гибели, от надвигающейся беды. Остановилась, касаясь дверной ручки в свою комнату. Вой нарастал, высился, ширился, заполнял Настю, чтобы оборваться на высокой ноте и спустя секунду снова перейти в плач.

Настя села под дверью, привалилась спиной – та открывалась наружу, и теперь Настя служила ей замком. Плач не унимался. Изнутри царапало по косяку все тем же костяным, крепким, выло, ныло и звенело. Страх сменялся болезненным отупением – она будто слушала подтекающий кран, и каждая новая капля била по натянутым нервам. Всхлип, стон, крик.

Не так пугало уже, что никакой женщины в ее комнате на самом деле не было. Вообще никого там не было. Настя прикрывала глаза, проваливалась в дремоту и снова просыпалась. Чудился стук в запертое окно. Чудился ли?..