Книга Хорошая и Хулиган со стажем, страница 7 – Алика Бауэр

Тот, кто отдавал приказы, сидит ко мне почти боком. Рассматриваю его резкий, неподвижный профиль: нахмуренные брови, острую скулу, напряженную челюсть, покрытую густой, темной щетиной.

Водитель возвращается в машину, и они несколько секунд о чем-то говорят. Так тихо, что за оглушительным стуком собственного сердца я не могу разобрать ни слова.

Наконец, тот, чьего имени я не знаю, говорит, все так же глядя вперед:

— Они тебя больше не побеспокоят.

Проходит секунда, другая, пока эта информация доходит до моего онемевшего сознания. Сердце, будто сорвавшись с цепи, падает куда-то вниз, сменяя панику на сладкое, пьянящее чувство облегчения. Непроизвольно выдыхаю, и на губах появляется слабая, нервная улыбка.

— Спасибо, — шепчу, чувствуя, как слезы снова наворачиваются на глаза, но теперь от счастья. — Я правда ни в чем не виновата…

— Слова благодарности меня не интересуют.

Замираю, предчувствуя неладное.

— Что?

Он неспеша поправляет зеркало заднего вида. И теперь в нем отражаются его глаза. Два синих осколка льда, прикованные ко мне.

— Я выкупил тебя. Теперь этот долг будешь выплачивать мне.

И тут по всему периметру салона с оглушительной, финальной четкостью звучит щелчок центрального замка.

— Вы не так поняли! — мой голос срывается. Ладонями, влажные от ужаса, тарабаню по тонированному стеклу. Дергаю за ручку. Снова и снова. — Нет никакого долга! Я им ничего не должна, и вам тем более!

Воздух в салоне стал спертым, как в погребе. Я задыхаюсь.

В зеркале заднего вида снова мелькнули они. Два осколка синего льда. Его глаза. Холодные, бездонные, лишенные всякой человеческой теплоты.

— Утихомирь ее.

Водитель кивает. Он достал из бардачка короткий, плотный жгут веревки. Быстрым движением разблокировал свою дверь и вышел.

— Нет, нет, нет… — шепчу, прижимаясь спиной к холодному стеклу, пытаясь раствориться в нем.

Звучит снова щелчок центрального замка. На какую-то долю секунды во мне вспыхивает дикая, безумная надежда. Нахожу наощупь ручку. Пальцы уже обхватили холодный пластик. Но дверь распахивается снаружи. Сильные, железные руки впиваются в мои щиколотки и резко тянут на себя. Кричу, что есть сил, пытаясь ухватиться за сиденье, ногтями царапаю кожаную обивку, но все бесполезно. Меня никто не слышит, кроме этих двоих.

Бьюсь в истерике, царапаясь, но мои удары просто детский лепет на фоне этого громилы. Сильные мужские руки, не обращая внимания на моё сопротивление, с пугающей, отработанной эффективностью обвивают мои лодыжки и запястья грубой веревкой. Узлы затянулись, впиваясь в кожу.

Меня швыряют на заднее сиденье, как тряпичную куклу. Прежде чем я успеваю вдохнуть для нового крика, мне в рот грубо сунули свёрнутый в тугой ком платок.

Захлопнулась дверь. Двигатель ожил и меня куда-то повезли.

Время в пути растянулось в бесконечность. Сколько мы уже едем? Два часа? Больше? Связанные запястья и лодыжки затекли и горели огнем, но я, изворачиваясь, все же смогла приподняться. За тонированным стеклом проплывал бескрайний, оголенный осенний лес. Деревья, словно скелеты с облетевшей листвой, тянули к хмурому небу черные ветви.

Мы далеко. Очень далеко от города. Эта неизвестная дорога, уводящая в глушь, наверное, должна была вселить в меня ужас, сломить. Но мы не на ту напали.