Книга Нас не должно быть, страница 72 – Алина Цебро

И глаза.

Тёмные, глубокие, пронзительно карие.

Представляю, как они смотрят на меня вновь, как лучики расходятся от них по лицу, когда я его смешу.

Его голос — низкий, вымученный, словно ненастоящий: "Танцуй со мной, Эс."

Танец.

Его руки на моей талии. Его дыхание у моего уха. Тепло его тела, просачивающееся сквозь тонкую ткань платья, заставляющее кожу гореть.

Мурашки.

Они бегут по рукам прямо сейчас, здесь, в темноте. Обхватываю себя ладонями, но это не помогает. Мурашки всё равно поднимаются по предплечьям, по плечам, по шее, заползая в такие места, о которых я и не знала… Не в смысле не знала, а не знала, что туда они могут вообще попасть.

Я провожу пальцами по своим рукам. Там, где были его руки. Кожа всё ещё помнит. Всё ещё чувствует.

Чёрт.

Переворачиваюсь на бок, зарываюсь лицом в подушку.

Хватит. Хватит думать о нём.

Но я не могу. Потому что Эш — это единственное, что сегодня было настоящим. Единственное, что заставило меня почувствовать что-то, кроме пустоты.

Ужасно, просто… ужасно.

--

Засыпаю урывками — проваливаюсь в сон, потом резко просыпаюсь, сердце колотится, дыхание сбивается. Каждый раз, когда закрываю глаза, вижу маску. Слышу его голос.

Наконец, когда за окном начинает сереть рассвет, я проваливаюсь в глубокий, тяжёлый сон.

-

Просыпаюсь от движения. Не звука. Именно от движения. Лёгкого смещения воздуха, едва уловимого шороха.

Глаза распахиваются. Сердце подскакивает к горлу.

Комната залита тусклым светом раннего утра. Всё на своих местах — стол, стул, шкаф.

И...

Люк.

Стоит у окна, опирается плечом о раму, руки скрещены на груди. Смотрит на меня. Просто смотрит.

Три года.

Три года я не видела его так близко. Три года после того поцелуя — внезапного, жгучего и … разрушительного. После слов, которые он так и не сказал. После того, как он просто уехал.

И вот он здесь. В моей комнате. Как будто имеет право.

Я сажусь, натягиваю одеяло выше, прикрывая себя.

Удивительно, но я не чувствую страха сейчас, нет предвкушения, нет надежды. Когда я вижу Люка, мне до сих пор мерещится, что в любой момент он свалит. И так оно и будет.

— Что ты здесь делаешь? — голос хриплый от сна, но твёрдый.

Люк не отвечает сразу. Просто смотрит. Его глаза зелёные, непроницаемые. Скользят по моему лицу, задерживаются на губах, потом возвращаются к глазам.

— Соскучился, — говорит он наконец. Голос низкий, спокойный. Слишком спокойный.

— Соскучился, — повторяю я, и в моём голосе звучит недоверие. — Три года, Люк. Три года ни слова. И ты просто... залезаешь в моё окно?

Он усмехается, да уж, как-то злобно что ли… а может горько. Он… изменился, сейчас я не знаю кто передо мной.

— Дверь была бы слишком просто. Да и вряд ли бы твоему отцу это понравилось.

— Убирайся.

— Нет.

Я сжимаю одеяло крепче. Злость поднимается волной, горячей, острой. Господи, ну что значит нет? Что значит нет?

— У тебя нет права здесь находиться.

— Может, и нет, — соглашается Люк, отталкивается от окна, делает шаг ближе. — Но я всё равно здесь.

Каждый его шаг заставляет моё сердце биться быстрее. Он движется медленно и осторожно, но я точно знаю, это не от того, что он боится меня спугнуть. Как раз наоборот, он точно знает, что я не убегу. Просто держит зрительный контакт, ожидая моих эмоций.