Книга Право имею, страница 69 – Айлин Лин

— Теперь обе линейки стоят под тридцать. И держат угол так же, как держали прямой.

Глеб Андреевич взял карандаш и провёл косую. Перенёс головку в другой конец доски, провёл вторую. Линии вышли идеально параллельными. Тарасов положил карандаш, выпрямился и потёр лоб ладонью.

— За день на этом можно сделать втрое против доски с рейсшиной. Если не вчетверо. И чище. И без промаха в углах, потому что угол ставится единожды и держится сам.

А Леонид, отодвинув Глеба, подтянул чистый лист, приколол его кнопками по углам и принялся, забыв обо всём, чертить: сначала рамку, потом сетку, а затем, войдя во вкус, правильный шестиугольник, поворачивая лимб с каждой новой стороной и приговаривая под нос что-то восхищённое и бессвязное.

— Леонид, дай и мне, — Тарасов даже забыл прибавить «Васильевич».

— Погоди. Ещё одну сторону.

— Дай, я тебе говорю!

Они едва не сталкивались локтями над доской, два взрослых человека с дипломами Технологического института, и пихались за единственный карандаш, как гимназисты за горбушку.

— Александра Николаевна, — Тарасов, наконец, оторвался и обернулся ко мне, и лицо у него было умоляющее. — Где это делают? Сколько стоит? Можно заказать ещё? Хотя бы по одному на каждого.

— Делают по моему чертежу. Над ещё одним столом уже работают. У каждого из вас будет свой.

— Как называется прибор? — полюбопытствовал Зимин.

— Первый образец именовался бегунком. У этого пока нет подходящего наименования.

— Александра Николаевна, бегунок шибко просто звучит, нужно название посолиднее, — обернулся к нам Глеб.

— Буду рада вашим предложениям, — улыбнулась я, в целом согласная с ним.

— Я придумаю. Дайте срок. Такой вещи нельзя без хорошего имени.

* * *

Интерлюдия

К Никитину, сотруднику «Нового времени», Пётр поехал не в редакцию, а в его собственную квартиру на Эртелевом переулке.

Это было обыкновение Сергея Фёдоровича: тайно-важных разговоров он не вёл ни в кабинете, ни в кофейне, где можно было невзначай быть подслушанным шпиком за соседним столом, ни тем более в курительной «Нового времени», где даже у голых стен были уши. Дома, по его выражению, он отвечал только за свою прислугу.

Дверь отворила пожилая кухарка в платке. Узнав Громова, она вежливо кивнула и молча отступила, освобождая проход.

В квартире витал дух дорогого табака и свежей выпечки. Громов прошёл в кабинет и застал Никитина за разбором корреспонденции. Хозяин дома сидел без сюртука, с подсученными до локтя рукавами.

Сергей Фёдорович был не моложе Петра Ильича, но казался старше: спина горбилась, под глазами от ночных корректур залегли коричневые тени, а светло-русые волосы у висков уже отдавали в серебро.

При появлении Громова он поднял голову и тут же кивнул на кресло для посетителей:

— Доброго утра, Пётр Ильич, присаживайтесь.

— Доброго, Сергей Фёдорович, — кивнул Пётр, но прежде чем сесть, вынул из портфеля две папки. Одну, потолще в коричневом коленкоре положил перед Сергеем Фёдоровичем, вторую, потоньше, оставил при себе.

— Что у нас тут? — Никитин, не торопясь, открыл папку. — Та-а-ак… Заключение лаборатории по двум партиям мостового железа. Сличение раствора. Ага-ага… Журнал кладки, записка о тепляках. Хм-хм. А это что?

— Копия первоначального проекта моста у Смольного, с подписью Николая Александровича Оболенского.