Книга Право имею, страница 38 – Айлин Лин

— Сашенька, как спалось? Ты иди в столовую, завтрак скоро подадут, — и, не дав мне ответить, повернулась к Парфёну. — Я всё обдумала, ты нам подходишь. Начни с парадной. Прежнего журнала для записи посетителей не нашлось, но к полудню я выдам тебе новую тетрадь. Записывай всех. Имя, час прихода, к кому. Если без карточки, то описывай наружность.

Парфён понятливо кивнул и направился на выход. Я же посмотрела на деловитую няню и та тут же покраснела под моим многозначительным взглядом.

— Что?

— Ничего, — улыбнулась я, — дядюшка уже встал?

— Да, Михаил Константинович давно на ногах, был в большой гостиной, читал там свежую газету.

Я кивнула и прошла в столовую. Свет лился из трёх высоких окон, выходивших на Литейный, и в нём отчётливо проступала хорошо выполненная работа этой комнаты: лепной фриз под потолком, ровная разбивка пилястр между окнами, паркет ёлкой, практически не вытертый и без щелей между плашками.

Дуняша вошла следом за мной и поставила на стол два прибора, затем принесла чайник под стёганой шапочкой, корзинку с булками, масло в фарфоровой маслёнке и варенье.

— Александра Николаевна, садитесь, — сказала она, обернувшись.

— Михаил Константинович?

— Уже позвала, сейчас придут.

В этот момент в столовую шагнула Мотя, я, сев за стол, уточнила:

— Няня, а кого ты набрала себе в помощники?

Мотя подошла ко мне поближе и принялась перечислять, загибая пальцы:

— С раннего утра, кого только не просмотрела. Выбор был большой, в итоге наняла кухарку Прасковью, баба обстоятельная, чисто работает. Горничную Глафиру, крепкая да ловкая девица. Прачку Степаниду, тёзку нашей Кузьминичны, будет приходить два раза в неделю. Парфёна ты уже видела. Место лакея пока пустует, заглянул тут один, голос как у дьячка с похорон, тоску наводит. Таким гостя докладывать не годится. Подождём, авось кто получше объявится. Ещё заходили две мещанки, обе мне не глянулись. Одна всё высматривала, прислушивалась, и про тебя три раза справлялась. Обеих прогнала.

— А что именно спросила? — уточнила я.

— Правда ли, что барыня тут, и одна ли. Я ей сказала, что барыня не одна, а с дядей, с прислугой и с собакой, которая кусается. И шибко любопытных не любит.

В столовую вошёл Оболенский, гладко выбритый, в домашнем сюртуке, белой рубахе и тёмных брюках. Услышав Мотю, рассмеялся:

— Молодец, Матрёна Ильинична! Так их. И, кстати, собаку завести — неплохая идея, что скажешь, Сашенька? — спросил он, садясь за стол напротив меня.

— Ох, не знаю, дядя Миша, — покачала головой я.

Он задумчиво промолчал, что-то прикидывая в уме. Перед каждым из нас поставили тарелки с горячей кашей, в которой золотились кружочки растаявшего сливочного масла. Няня налила нам чай, я взяла себе румяную булку.

— А где же мясо? — вздохнул Оболенский, оглядывая стол.

— У Моти такой порядок, дядя. До обеда мясного не подаёт никогда. Говорит, желудку не на пользу с утра.

— Желудок у меня, Сашенька, иркутский. Он Мотиных порядков не разумеет.

Мотя, не сказав ни слова, вышла и вернулась через минуту с тарелкой холодной телятины, тонко нарезанной. Поставила перед Михаилом.

— Матрёна Ильинична, вы ради меня заведённый вами порядок нарушаете, — заметил Оболенский, улыбаясь.

— Кушайте, Михаил Константинович. С завтрашнего дня каша будет с мясом, — вздохнула Мотя. — Вам надо скорее поправить здоровье, за Сашеньку мою, чтоб горой несокрушимой стояли.