Книга Право имею, страница 20 – Айлин Лин

Екатерининская церковь при Академии Художеств стояла на углу Третьей линии и набережной Невы. Невысокая с одним золотым куполом, который сейчас, в темноте, отсвечивал тусклой медью. В окнах призывно горел тёплый жёлтый свет.

Стоило мне войти в здание, как меня тут же обдало волной ладанного духа. Перед иконами горели свечи, в паникадиле трепетали огоньки. Народу было немного, около тридцати человек.

Степанида Кузьминична купила у входа восковые свечи, передала мне одну:

— Поставь к Богородице. У тебя сегодня к ней душа лежит, я по глазам вижу.

Я подошла к образу Казанской Божией Матери. Икона была старая, тёмная, лик едва угадывался под потускневшим серебром оклада, только глаза смотрели прямо на меня. Зажгла свою свечу от соседней, поставила в подсвечник.

«Благодарю Тебя, — мысленно обратилась я к ней. — За то, что я жива. За всех, кто меня окружает… И прошу лишь об одном, помоги не забыть лица сыновей…»

Хор на клиросе запел «Величание».

Я стояла рядом со своими всю всенощную, стараясь не показать, как затекли ноги и свело спину.

Когда вышли на улицу, был уже почти девятый час. Поднялся ветер и крупными хлопьями пошёл снег. Мы, размеренно шагая, отправились домой…

* * *

Утро Рождества началось с колокольного звона, идущего со всех сторон. Весь Петербург будто перешёл на язык колоколов. Звон катился над крышами, отражался от стен, уходил к Неве и возвращался к нам.

Мы, тепло одевшись, пошли к обедне.

Я снова стояла рядом с Мотей и Степанидой и смотрела на свечу у Богородицы.

Литургия шла своим чином. Я кланялась, крестилась как все, зорко следя, чтобы не напортачить. После службы старенький настоятель, отец Иоанн, вышел на амвон с крестом. Люди подходили к нему по очереди, целовали крест, получали благословение. Я тоже подошла.

— Христос родился, — сказал отец Иоанн.

— Славим Его, — ответила я, повторив за другими.

— С праздником, дочка, — улыбнулся он в седую бороду.

— И вас, батюшка.

* * *

Уже будучи дома, накрыли рождественский стол.

В печи томился молочный поросёнок, фаршированный гречневой кашей с грибами и луком. На блюде лежал, нарезанный тонкими ломтями, копчёный окорок. Холодец с хреном дрожал в глубокой миске. Рядом красовался гусь в яблоках, румяный, блестящий, источающий такой аромат, что даже Макар, обычно сдержанный, нет-нет да и сверкал на него полными алчности глазами.

Вскоре на столе появились ватрушки, кулебяки с мясом и капустой, медовые пряники. И конечно же, чай с сахаром.

Мы устроились за столом и вкусно поели.

В дверь постучали после одиннадцати. Фома Акимыч пошёл открывать, вскоре вернулся и доложил:

— Александра Николаевна, к вам Пётр Ильич.

Я замерла с куском поросёнка на вилке у рта. Мотя удивлённо приподняла брови:

— Сашенька, ты его звала?

— Нет, — покачала головой я. — Пойду, спрошу, что стряслось.

Я вышла в приёмную, где на пороге замер Громов-младший. На мужчине было чёрное пальто с бобровым воротником, каракулевая шапка в одной руке, и небольшая коробка, перевязанная красной лентой в другой. От Петра пахло морозом и дорогим одеколоном.

— С праздником, Александра Николаевна, — сверкнул он на меня своими антрацитовыми глазами.

— И вас с праздником, Пётр Ильич. Мы как раз разговляемся. Присоединитесь?

— Благодарю, но уже ел, — вежливо отказался он. — Я, собственно, приехал спросить, не согласитесь ли вы навестить моего отца… и матушку. Она знает о вашем деле многое, сильно переживает и просит привезти вас к ней.