Книга Право имею, страница 123 – Айлин Лин

— Отказываем, — Фрезе развёл руками без злобы. — И вразумить хотим заодно. Подрастёт дело, моторы окрепнут, дороги выправят, вот тогда и приходите.

— Благодарю за прямоту, — я собрала листы обратно в папку, и руки мои, к счастью, не дрожали.- Не стану более отнимать у вас время.

Проводили меня учтиво, Фрезе сам отворил дверь конторы. На пороге Яковлев бросил мне вслед, беззлобно:

— А рисуете и считаете вы славно, сударыня. Выкладки я проглядел, всё сходится. Жаль таланту на пустое уходить.

В санях я позволила себе выдохнуть. Обида поднималась изнутри, горячая, душная. Я смотрела в окно, на проплывающие мимо серые фасады, и ничего из этого не видела. Перед глазами стояли два лица: ворчливо-снисходительное Фрезе и спокойно-рассудительное Яковлева.

Я ведь так хорошо всё придумала. И была уверена, что они увидят то же, что вижу я. Но облом-с… Меня жёстко спустили с небес на землю, аж дыхание из груди выбили. Самое горькое было в том, что эти дельные, умные люди, по-своему правы. Для своего времени правы. Машина и вправду была пока забавой. Моторы слабы, дороги скверны, да и спроса не было.

Они не знали то, что знала я. И требовать от них поверить в то, чего они не понимают, с моей стороны будет глупостью.

Но от этого понимания не делалось легче. Мой замысел, выношенный, выстраданный, разбился о глухую стену неприятия.

Что же, поворачивать домой не буду, как и планировала, навещу Костовича. Правда, в этот раз я ехала уже без всякой надежды. Вынув эскиз с «Победой» и карандаш, ниже начала чертить колесо в разрезе. Резиновая трубка вокруг обода, внутри воздух под давлением.

Это был мой козырь. Возможно, стоило выложить его Фрезе и Яковлеву, но поздно посыпать голову пеплом.

Очень многое решают дороги, которых в здешних реалиях, считай, и нет — одни направления.

На сплошной резине нашу колею машина не пройдёт, её просто вытрясет, разболтает каждое соединение. Воздушная шина толчки сгладит. Колесо пройдёт по выбоине и не передаст удар на раму. Дунлоп такие уже ставил на велосипеды, но на тяжёлую машину пока не догадался поставить никто. Закончила, подписала снизу: «Шина воздушная. Выход для дурных дорог».

Об Огнеславе Костовиче я знала немного, но достаточно, чтобы не ждать чуда. Гений, изобретатель от бога, человек, который построил двигатель внутреннего сгорания, кажется, раньше самого Бенца. Который придумал арборит, дерево-камень, прочнее иной стали. И он замахнулся на исполинский управляемый воздушный корабль, дирижабль «Россия», и положил на него годы и состояние. Но, увы, остался ни с чем: непризнанный, осмеянный, разорённый, увязший в тяжбах с кредиторами. Если уж сытые и рассудительные Фрезе с Яковлевым посмеялись надо мной, то этот, битый жизнью, и подавно не станет связываться.

Мастерская его помещалась на отшибе, в неказистом строении. Здесь витали ароматы плесени и сырости, и тянуло химией, я едва удержалась, чтобы не почесать нос, настолько едко пахло. Внутри царил творческий беспорядок: повсюду громоздились свёртки и книги, журналы и какие-то приборы. На стенах были приколоты модели различных механизмов и чертежи. На длинном столе под горящей лампой лежали раскрытые тетради, исписанные вдоль и поперёк.

Костович поднялся мне навстречу из-за стола — немолодой уже человек с лицом, изрезанным морщинами, и пытливыми голубыми глазами с тёмными тенями под ними. Он был небрит, сюртук его знавал лучшие времена, но смотрел прямо и с достоинством.