Книга Право имею, страница 111 – Айлин Лин

— Зачем спрашиваешь? — всё же посмотрела на неё старшая.

Евдокия помялась, но ответила прямо:

— Кормилица нужна. Для новорождённой девочки.

Аглая Петровна отложила перо и некоторое время молчала.

— Лукерья — женщина крепкая, — наконец вновь заговорила она. — Роды были тяжёлые, но она быстро оправилась. Температуры ни разу не было. Грудь здорова, молока много. Кашля я за ней не замечала. Но осмотреть её надо покрепше, прежде чем в дом вести.

— Я понимаю.

— Это хорошо, что понимаешь, — вздохнула Аглая Петровна. — Ладно, поговори с Лукерьей без лишних глаз, только не обещай лишнего.

На следующий день Дуняша с утра была сильно занята: привезли новую больную с ожогом руки. У старухи с седьмой койки поднялся жар. Соловьёв сам пришёл в отделение и долго ругал санитарку за плохо вымытый таз.

Около трёх часов Лукерья присела у окна в коридоре, и Евдокия, улучив момент, подошла к ней.

— Лукерья.

— Чего, милая?

— Ты говорила, молока у тебя много. И работать ты готова.

Женщина посмотрела настороженно.

— Да.

— А… Кормилицей пойдёшь?

Лукерья, округлив глаза, не сразу ответила.

— К кому? — её голос сам собой сел.

— В хороший дом. Девочка недавно родилась, а мать её умерла.

— А отец?

— Отца при ней нет и навряд ли будет. За ребёнком смотрит моя барыня.

— А барыня твоя добрая?

— Добрая, даже не сомневайся.

— Про барынь всякое говорят, — криво усмехнулась Лукерья.

— Моя далеко не всякая. Александра Николаевна — широкой души человек, — вспыхнула Дуняша, на что собеседница вдруг тихо рассмеялась:

— Видно, любишь её?

— Она меня, считай, с того света вытащила. Жизнь мою устроила, вот учиться послала.

— Значит, добрая, — Лукерья опустила глаза на свои руки с широкими натруженными ладонями. — А дитё совсем малое?

— Недели нет.

— Девочка?

— Девочка.

Родильница отвернулась к окну.

— Пойду. Если возьмут, пойду, — в итоге едва слышно ответила она.

Евдокия едва не подпрыгнула от радости, но вовремя сдержалась и спокойно сказала:

— Александра Николаевна сама с тобой поговорит. И Мотя, то есть Матрёна Ильинична, посмотрит. У нас с этим строго.

— Пущай смотрят. Мне скрывать нечего.

Домой Евдокия возвращалась в сумерках. Сани трясло на выбоинах. Ветер лез под воротник. Она прижимала к груди свою сумку с тетрадями и думала, что за один день успела и перевязки делать, и кормилицу найти, и, увы, пропустить очередной визит Склифосовского. И опять обидно было. До слёз.

Оказавшись дома, Евдокия первым делом поднялась к себе, переоделась, тщательно вымыла руки и лицо. Потом взяла чистую корпию, бинт, склянку с раствором и пошла к Ольге Аркадьевне.

Дуняша постучала в дверь и тут же её толкнула.

— Ольга Аркадьевна, это я. Повязку менять пора.

— Доктор утром уже менял.

В комнате больной было крепко натоплено. На столике горела лампа под зелёным колпаком. Ольга лежала на высоких подушках, бледная, с заплетённой на одну сторону косой. Книга лежала раскрытой на одеяле.

— До ночи надо сменить снова, — покачала головой девушка и ласково добавила: — Потерпите, пожалуйста.

— Куда ж я денусь.

Евдокия поставила таз на табурет, разложила всё нужное на чистом полотенце.

— Жар был?

Ольга отрицательно покачала головой. Дуняша приложила ладонь к её лбу.

— Да, жара нет.

— Ты теперь совсем как настоящая сестра.