Книга Право имею, страница 110 – Айлин Лин

— Долго ты, милая, — проворчала хворая.

— Зато не больно будет.

— Больно всё одно будет.

— Но всё же меньше.

Женщина скептически хмыкнула, но больше не торопила.

Повязка отошла не сразу. Дуняша снимала её маленькими движениями, без рывков, придерживая кожу у края раны. Дно было чище, чем она ожидала, и без дурного запаха. Краснота вокруг ещё держалась, но гноя почти не было.

Аглая Петровна подошла, посмотрела через её плечо.

— Не тяни бинт, видишь, пальцы синеют.

Евдокия ослабила виток.

— Так?

— Так.

После третьей койки была пятая, потом седьмая. Старуха с седьмой всё просила воды, а утолив жажду, тут же забывала, что уже пила, и звала сестёр вновь. Евдокия терпеливо подносила кружку за кружкой и выдохнула с нескрываемым облегчением, когда старушка наконец-то уснула.

К полудню заболела спина. Зато руки уже не так дрожали, как в первые недели работы в этой больнице.

Вскоре санитарка позвала её к дальней койке. На кровати у окна сидела молодая женщина в серой больничной рубахе. Платок съехал ей на затылок, тёмные волосы выбились и обрамляли полное печали с тёмными кругами под глазами лицо. На вид ей было лет двадцать пять, может, чуть больше.

— Лукерья, — позвала её санитарка, — поднимайся. Постель сменим.

Женщина молча кивнула и встала.

Пока они перестилали простыню, Евдокия заметила на рубахе пациентки два влажных пятна. Женщина, перехватив её взгляд, неловко запахнула платок на груди.

— Всё течёт, будь оно неладно, — едва сдерживая набежавшие на глаза слёзы, тихо заметила Лукерья.

— Болит? — сочувствующе спросила Дуняша.

— Терпимо.

Санитарка, женщина болтливая, фыркнула:

— У неё молока на троих хватит. А дитя-то Господь прибрал. Вот и мучается.

— Матрёна! — строго одёрнула её Аглая Петровна от соседней койки.

И та мигом прикусила язык. Лукерья же молча отвернулась к окну.

После обеда Дуняша помогала Аглае Петровне разносить лекарства. Родильница взяла свою ложку без капризов, выпила всё, поморщилась и поставила стакан на тумбочку.

— Ты учишься на сестру милосердия? — спросила она, когда старшая сестра отошла.

— Учусь.

— Хорошее дело, — покивала Лукерья. Помолчала и добавила: — У меня девка была… Муж помер, я и не вынесла горя… Родила раньше срока, видно, потому она и не выжила.

— Простите, — тихо сказала Евдокия.

— За что тебе-то прощать? Мне теперь выписываться скоро. Вернусь на завод, помогу сестре, у неё пятеро. А когда руки дело делают, сердцу легше… Может, тогда и молоко сгорит.

Евдокия опустила взгляд на поднос, не зная, куда себя деть и что сказать. Хотела было пойти дальше, к следующему больному, как её осенило. Она, сделав шаг, так и замерла, даже рот приоткрыла.

Позавчера на ужине Александра Николаевна обмолвилась, что надо бы подыскать кормилицу для дочери князя. Мотя обещала поспрашивать по знакомым. И вот здесь, в палате при общине, сидела женщина с молоком и без ребёнка.

Евдокия медленно повернулась к Лукерье, открыла рот и тут же его захлопнула. Не сейчас и не при всех.

Вечером, когда больных уложили и палата притихла, Дуняша подошла к Аглае Петровне. Та сидела за маленьким столом у лампы и переписывала назначения.

— Аглая Петровна…

— Ну?

— Лукерью скоро выписывают?

Сестра не подняла головы.

— Послезавтра, если жара не будет.

— Она ведь в целом здорова?