Книга Фрейлина. Путь домой, страница 83 – Тамара Шатохина

— Полагаю, что раз так, — указал он взглядом на светильники, — все и приурочено к приему, чтобы мы известили об этом Россию. Раз вы так уверены… я-то полагал, что светильники имеют газовую природу.

— Да какой там! — опять зачастила я с веером.

— Подайте фрау воды, — велел мужчина проплывающему мимо лакею.

Выпив воды и вернув бокал, я печально улыбнулась: — Что-то несет меня… но как же за державу обидно, Александр Михайлович! Что за инерция такая… тяжелая, что же мы всё тормозим — так явно и последовательно? Ведь задача была поставлена одновременно… тогда что так?

Горчаков поправил очки и оглянулся вокруг, заодно раскланявшись с кем-то в толпе. Вздохнув, подумал еще…

— Не совсем владею ситуацией по данному вопросу, но в целом… извольте сравнить масштабы держав, Таисия Алексеевна, а отсюда происходит и количество задач в них. Есть первостатейные и самые неотложные. По-видимому, данный вопрос не самый больной. Не берите в голову, — отразили его очки эфирные блики, — отдыхайте. Сегодня вы прекрасны, и наряд ваш также выше всяких похвал.

— Да какой там… сегодня я зла, как собака, — прошипела я, — начинаю гордиться тем, что во мне немецкая кровь. И обожать Вильгельма — он гениален, Александр Михайлович! Как правитель, король просто гениален!

Тишина упала на зал бетонной плитой — буквально удар по ушам. Мы с Горчаковым оглянулись — по проходу мимо столов уже шел король, а за ним и свита. И он смотрел на меня. Улыбнулся краем рта и слегка так… поклонился, будто благодаря за признание своих заслуг. Он услышал. Конечно же, как и все здесь — он слышал… будь проклят мой голос!

Пусть и с опозданием следуя примеру остальных дам, я буквально рухнула в низкий книксен, прикрывая пылающее лицо веером. Рядом тихо смеялся Горчаков:

— Подобное признание дорогого стоит… король неважно изъясняется, но неплохо понимает русскую речь. Воистину, этот вечер он запомнит надолго. Как один из лучших — не сомневайтесь, Таисия Алексеевна, — подрагивал от смеха его голос.

Дальнейшее происходило под знаком последующего заявления короля и четкого понимания мною поражения России — Вюртемберг запатентовал использование эфира для освещения улиц и помещений.

Разочарование просто убивало. И еще одно я понимала…

В Россию возвращаться уже нельзя — там меня четвертуют. Такой способ казни существовал и поныне, назначен был декабристам, но потом Николай смилостивился — заменил его повешением. Меня же расчленят, не жалея… За каким хреном я вылезла со своей инициативой при немцах? Мадам Нессельроде умнее в разы… опыт столетий значения не имеет, если дан он идиотке и дуре.

А потом случился еще и разговор с Ольгой.

Я была не совсем в порядке, как и почти все последнее время. Эмоциональная нестабильность контролируется, если есть ее понимание и сила воли, и в основном я справлялась — с той же Дашей, хотя иногда хотелось ее прибить. А я даже голос не повышала. Но сейчас негатива резко прибавилось, сейчас меня топило разочарованием, я давила в себе злость. Особенно лютую — на себя, еще на тормоза-императора и короля с его ехидными взглядами, жизнь такую… растакую! А потому и не особо фильтровала базар, как говорится.

Собираясь на прием, я окончательно отказалась от корсета, во всяком случае, до родов. В этом платье с рукавами-фонариками и небольшим шлейфом меня уже видели во дворце, но мы с Дашей слегка освежили его, приукрасив золотыми кружевами, подаренными мне Фредериком. Прическу украшала фероньерка, а глубокое декольте — внушительный Сашин крест, вполне отвечающий ей относительно эпохи употребления.