Книга Фрейлина. Путь домой, страница 157 – Тамара Шатохина

Но то ли фотографии врали… здесь, кроме любимых похоже местным людом рябин и черемух, росли кусты калины и черной смородины. Виднелись и плодовые деревья. Избы крыли соломой, но это не о бедности — частенько и дворянские усадьбы крыли ею же. А избы — да, они были темными, но убитыми не выглядели. Глинобитных же со скромной расшивкой в технике фахверк я насчитала одиннадцать штук — целая улица. Похоже отмечать так добросовестный труд стали еще при папеньке.

Вечером после ужина, уложив детей, я зашла в хозяйскую спальню. Маменька готовилась ко сну — в капоте на ночную сорочку сидела перед зеркалом. Ее горничная — средних лет, полненькая женщина, расчесывала барыне волосы на ночь.

— Выйди, Алена, можешь быть свободна, — велела я, — я сама здесь...

— К чему это, Тая? — насторожилась родительница, не протестуя, впрочем.

— Хочу без лишних ушей, — уже водила я щеткой по ее волосам.

— Ты о поездке? Я спокойна, только когда вы на глазах. Странность какая! Пока ты там была, как-то даже в голову не приходило. Привычна уже — когда ты в Смольном… А здесь будто с ума сошла, — прикрыла она глаза.

— Заскучаешь без нас? Тошно тебе тут одной?

— Вот-вот! Скажи еще — по-хо-ро-ни-ла себя для общества и света, — хмыкнула она.

— Не скажу. Но к господину жандарму все-таки присмотрись.

— Жандарму, Тая! — дернулась она.

— Осторожно, полголовы выдеру!.. Да, мама — к жандарму. Отчего такое предубеждение? Ты не революционерка, а сотрудники ведомства графа Орлова не столько «карают и не допущают», сколько работают над совершенствованием чиновничьего аппарата, чтобы тот в полной мере служил интересам государства.

— Не сватай меня, Тая, — тоскливо вздохнула маменька, разглядывая себя, впрочем, в зеркале и поправляя волосы надо лбом.

— Ни в коем разе! — отмахнулась я, — еще и вечером — ты что? Принимать серьезные решения ночью нельзя, ночь плохой советчик.

Прозвучало, наверное, слишком печально, потому что она отобрала щетку, встала и обняла меня.

— Я знаю как это — терять… — и сразу заговорила живее, будто затирая тему: — А Димитрий-то, Димитрий наш!

— Что, мама? — улыбалась я.

— Бабенькой меня назвал! Бабенька… это же такая прелесть, не находишь?

— Нахожу. Я поеду в Марьино, мама.

— Езжай, — расстроено взмахнула она рукой, — иди — поспи… день был суетным. Завтра договорим, дай мне примириться со всем этим.

Поцеловав ее на ночь, я ушла.

А через неделю мы уже выезжали — поездом из трех экипажей. Две обычных кареты и одна большая дорожная — похожая на ту, в которой я ехала когда-то в Вюртемберг.

Поездка в Польшу действительно планировалась. Причин было много, в том числе волна революционных выступлений в Европе и мартовский императорский манифест в связи с этим — он получился немного… слишком. Непререкаемый и даже ультимативный тон вызвал недоумение в Европах и опасения в самой России.

Предназначено же обращение было в первую очередь полякам. Все случилось очень некстати… совпало крайне неудачно: в начале 48 года император решил лично заняться польскими дворянами и проверить их отношение к государственной службе. Приказал составить списки поляков в возрасте от 18 до 30 лет, которые прошли проверку дворянского достоинства, но нигде не служили. На основе этого списка запретил этим людям занимать какие-либо посты в Польше или Западных губерниях.