Книга Фрейлина. Выбор, страница 200 – Тамара Шатохина

Это он в свое время принимал доклады бесконечных гонцов — о том, что веревки висельников оборвались, что Пестель никак не дойдет… потом — о способе захоронения. И это он принимал тогда решения — не миловать и засы пать потом тела негашенной известью, сравняв могилу с землей.

Все, что отец чувствовал тогда, утолив свою ненависть, Костя постигал сейчас.

— Ты никогда не смог бы заставить ее сделать это, Кости. Пойми и прими это. Только я мог внушить ей всю серьезностьнаших с тобой намерений. Только у меня есть право, данное Господом — творить во вверенной им мне стране любой суд. За справедливость или несправедливость его я буду нести ответ перед Ним и никем более. Но в вине ее будь уверен... она есть. И моя есть — позволил процветать безнаказанности и я подпишу… непременно подпишу твой указ. Не казни себя — ты только подтолкнул меня сделать, как должно.

Костя все понимал, кивал, отвечал. А чувство было — на этом жизнь и закончилась. Жизнь в прошлом его понимании — светлая, счастливая, с надеждами и привязанностями. С мечтами и личными планами на нее.

Ольга нашла его на качелях. Теперь он часто уходил туда и качался бездумно, обещая себе вот-вот еще… и вернуться — со Шкурятиным еще не видался и назначение Лазарева надо бы подтолкнуть.

К жизни вернуться.

Сам себя не понимал — кару, выбранную для Юлии Грейг и сейчас он считал справедливой, но вот она свершилась и что-то безвозвратно изменилось в нем самом. Нечаянно он познал вдруг самодержавную власть в полной мере — всю ее силу и тяжесть тоже. Полное ее верховенство и право принятия последних, окончательных решений.

— Кости… прости, если помешаю, — раздалось рядом.

— Ты неспособна помешать мне, Оленька, садись рядом, — подвинулся Костя.

— Не откажусь, разговор у меня к тебе деликатный. Мы долго думали с Анной Алексеевной…

— Здесь замешана еще и Окулова? — усмехнулся Костя.

— Нет… да. Вернее — здесь замешана Таис. Я… здесь у меня твои письма к ней. Не знаю — кто из вас так решил, но решение это безусловно верное, потому что общего меж вами быть не может, — зачастила Ольга.

— Где они? — остановил качели Константин и развернулся всем телом к сестре.

— Вот… держи, — протянула она пачку писем, — Анна Алексеевна хотела сжечь их, но не решилась. Таис…

— Как она сейчас? Говори, говори, Оленька — я должен знать, — будто в горячке шептал Костя, — что она… где сейчас?

— А… родила благополучно — сына. Где? Вероятнее всего… да нет — уверена… она сейчас в Бад-Урахе с сыном. Это было ее решением — отказаться от твоих писем, не вини Анну Алексеевну.

— Мелочи, Оленька! Это уже мелочи, — встал с качелей Костя, чувствуя где-то глубоко в себе сжатую до предела пружину, освободить которую возможно было единственным способом.

Еще через день он «убыл к месту прохождения службы».

— Не смею более отлынивать, отец! — бодро рапортовал он, выказывая настоящее нетерпение.

— Да ты никак «копытом бьешь» по службе! Рад, похвально, похвально… — довольно отметил тот — сын ожил наконец. В нем снова пробудился интерес к жизни. Да он горел ею!

— Ступай тогда. Удерживать не имею права.

Костя спешил, так спешил! Проклятая пружина давила изнутри, не давая покоя. Он почти перестал спать, чувствуя непреодолимое стремление и предвкушение единственного счастья, еще доступного для него.