Книга Гришка против Пустынного демона, страница 2 – Егор Золотарев

— За стол. Кушать, — тихо ответила она и залилась краской.

Девятнадцатилетний Гриша пользовался популярностью у женщин любого возраста. Белозубая открытая улыбка, пшеничного цвета волосы, веснушки, а еще ребячье озорство и хороший характер нравились всем без исключения. Даже Степан Мефодьевич в разлуке очень скучал по сыну и безмерно гордился им, хоть Гришины проделки не раз заставляли его краснеть от стыда или от злости.

Тут Акулина нагнулась к корзине с яблоками, и Гриша нервно сглотнул, увидев в вырезе сарафана налитую свежестью и молодостью грудь девушки.

«Какая же все-таки она аппетитная, — пронеслась в голове пьянящая мысль. — Надо бы вызваться проводить ее до дому. Может и разрешит утянуть на сеновал».

Акулина тем временем подошла к столу и принялась накладывать суп из кастрюли в фарфоровую супницу. Он словно впервые в жизни увидел ее обтянутые легкой тканью бедра и ягодицы. В его воспоминаниях тут же возникла жена учителя, но парень лишь досадливо поморщился. Уж слишком разные они были. Екатерина Андреевна — стройная, одухотворенная, высоконравственная особа с небольшой грудью и тонкими ножками. Акулина же полный ее антипод — крутобедрая, как отъевшаяся курочка, с простым крестьянским лицом, никогда не знавшим косметики и притираний, а также огромного от природы, молока и капусты, воистину крестьянского бюста размером с капустный кочан. В голове у Гриши тут же возникли пошлые, но горячие мыслишки.

— А в каком настроении батенька? Суров? — как бы, между прочим, спросил он, а сам не сводил с нее пристального взгляда. В отличие от молодых дворянок лицо Акулины не отличалось красотой, потому его глаза быстро ныряли ниже, в огромный вырез ее сарафана.

— Вроде нет. С Тузиком игрался, моток ниток ему бросал.

Гриша встал, заправил рубашку в брюки и кивнул:

— Значит, пора возвращаться.

Степан Мефодьевич рано похоронил жену и, чтобы сын не чувствовал себя обделенным, отдавал столько любви и нежности, сколько мог. Гриша знал, что отец хоть и вспыльчив, но, подобно спичке, долго гореть не может.

«Ну, поругает немного, ерунда. Выгнали и выгнали. С кем не бывает? Только бы Лизка не вмешалась», — думал он, подходя к крыльцу.

С мачехой Елизаветой отношения не заладились с первого дня совместной жизни. Он видел ее насквозь: двуличная, злая, завистливая и жадная. Она постоянно вмешивалась в ссоры и подогревала их.

Гриша зашел в дом и услышал заливистый лай Тузика.

— Неси-неси…Молодец, Туз. Дай лапу, — отец сидел в высоком кресле и гладил пса по загривку. Елизавета сидела у окна и обмахивалась веером.

— Ты звал меня? — развязно спросил Гриша, подошел к столу и закинул в рот засахаренную клюкву.

Степан Мефодьевич сложил руки на груди и, сурово сдвинув кустистые брови, сказал:

— Тебя, оказывается, с военного училища выгнали. Опять. Это уже третий раз, как мне приходится краснеть за тебя и выслушивать… разное. Скоро о тебе легенды будут слагать. Что на этот раз натворил?

«Можно подумать, тебе в подробностях не доложили», — усмехнулся он, но вслух сказал:

— Подрался. Защищал девичью честь.

— Девичью честь, говоришь. Ну-ну, — Степан Мефодьевич глубоко вздохнул и продолжил. — Ты угробил мою честь, защитничек. Мою! Какого черта, ты полез к замужней даме, ирод?!