Книга Страх полета, страница 5 – Арт Планк

— Мне надо подумать, — начала осторожно, нащупывая слова, как слепая. — Ты же знаешь, я фотопроектами не занималась.

Это было неправдой. Занималась. Несколько лет назад курировала выставку молодых фотографов, помнила каждый кадр. Тогда ещё могла чувствовать искусство, а не просто разбирать его на части.

— Без тебя никак. Ну пожалуйста.

В этой просьбе была такая искренность, какой она давно не слышала. Когда её в последний раз о чём-то по-настоящему просили? Дети просили каждый день: поиграть, почитать, включить мультики. Но это были её дети, и их просьбы иногда отскакивали от неё, как мячики от стены. Муж перестал просить ещё до того, как решил пожить отдельно. А такого, чтобы кому-то понадобилось именно её профессиональное мнение, не случалось уже давно.

— Хорошо, — слово вырвалось неожиданно для неё самой. — Но я всё равно подумаю. Сначала посмотрю работы. Прикину масштаб трагедии, — впервые за разговор в её голосе мелькнуло что-то живое. — Мне нужно понимать, с чем я буду иметь дело.

— Да, конечно! Сейчас всё подготовлю и пришлю. На этот номер?

— На этот. Буду ждать.

Ждать. Единственное, чему она научилась за эти месяцы. Ждать, когда подействуют таблетки. Ждать, когда забирать детей. Ждать, когда что-нибудь изменится само собой.

Она опустила телефон на одеяло. Из гостиной долетал приглушённый звук телевизора: дети убавили громкость почти до шёпота, чтобы не разбудить её. Они умели ходить на цыпочках мимо её двери, переговариваться вполголоса, ставить мультик так тихо, что слов было не разобрать. Маленькие сообщники маминой болезни.

Она снова повела ладонью по простыне, по холодной, давно остывшей ткани. Кровать была большая, двуспальная. Они выбирали её вместе, когда переезжали сюда и заканчивали ремонт. Тогда она ещё во что-то верила: обустраивала жильё, с любовью подбирала каждую деталь: изголовье, бельё, тёплый свет над тумбочками. Теперь в этом доме за плотно задёрнутыми шторами поселилась тишина. Она давно спала посередине кровати, раскинувшись, никого не ожидая рядом.

«Почему она решила сдаться? Жажда жизни, инстинкт самосохранения... Природа создала человека слабым, а эволюция приспособила к жизни. Так почему она не стала бороться? Почему замкнулась и выбрала такое бессмертие вместо жизни?» Этот вопрос не давал ей покоя с того дня, как она согласилась организовать выставку.

Последние две недели начинались одинаково.

Она просыпалась от чувства дежавю, которое преследовало её по утрам. Всплывали образы, которые она тщетно гнала от себя, и не думать о них было выше её сил. Мысли каждый раз возвращались к одному: больница, траурный зал, на следующий день урна с прахом. Картинки наваливались разом, и она сидела оглушённая, пока не отпускало.

Она отводила детей, возвращалась и садилась за кухонный стол. Если бы не следы детских пальчиков на всём, кухня пахла бы вчерашним ужином и одиночеством. Чай остывал в её любимой кружке, пока она листала фотографии. Пятьсот снимков проходили перед глазами, как чужая жизнь, которую она пыталась понять. Каждый кадр завораживал. Каждый говорил так громко, что хотелось закрыть глаза.

Из пятисот она отобрала сто восемьдесят. Потом сто пятьдесят. Дальше рука застывала над экраном. Убрать ещё хоть несколько значило предать что-то важное, чего она не умела назвать. Что-то ускользало от неё, будто она смотрела на мир через запотевшее стекло и не могла его протереть.