Книга Развод: (не)настоящий полковник, страница 23 – Каролина Шевцова, Аника Зарян

Молча встаю, иду к кухне.

— Ирина Евгеньевна, — Нюра вдруг преграждает мне путь. — Погодите.

— Анна Петровна, вы меня задерживаете, — звучит резче, чем хотелось бы. — У нас созвон с Москвой через десять минут, а я...

— Да в жопу ваши созвоны! — выпаливает она. — Ты на себя посмотри! Ты...

— Нюра! — шипит Лена.

— А что Нюра?! — та не сдается. — Я правду говорю! Она же на себя не похожа. Мы что, не видим, что ли?

В кабинете воцаряется тишина. Так тихо, что слышно, как за окном ветер гоняет поземку.

— Повторяю, — чувствую, как горло сдавливает спазм. — Я в порядке.

— Врешь, — Нюра подходит ближе, берет меня за руку. Ее пальцы теплые, мягкие, как в тот вечер, когда она поила меня чаем. — Врешь, Ирина Евгеньевна. И себя обманываешь, и нас. А мы ведь не чужие. Мы ж тут каждый день вместе, бок о бок. Я понимаю, вы человек закрытый, но...

Она замолкает, подбирая слова, но, видимо, не находит, потому что молчание затягивается.

А глаза у нее такие добрые. И почему-то нет в них ни любопытства, ни желания покопаться в чужой жизни, посплетничать о генеральше. Только обеспокоенность. Настоящая, искренняя.

И тут что-то во мне ломается.

— Когда мой Лёша пропал без вести в 22-м, — говорю тихо, почти шепотом, — Я думала, умру.

В кабинете тоже становится тихо. У каждой из нас есть своя личная история про тот страшный 22 год.

— А потом я узнала, что Наташа беременна. — каждое моё слово звучит, как выстрел. — И я решила, что Бог дал мне внука, чтобы я не сошла с ума от горя. Мой Богдан. Вы его видели — русый, голубоглазый, с ямочкой на подбородке. Он был моим спасением. А потом...

Голос срывается. Я заставляю себя проглотить этот колючий ком.

-...потом оказалось, что он не внук мне. Что мой муж и невестка... — не могу произнести это слово. Слишком мерзко. — Что Богдан — их. А я нянчила его, растила, любила, как родного. И теперь, представляете, Наташа уехала, пропала, от нее остались только детские вещи, записка и… ребенок. Она бросила ребёнка. Своего собственного ребёнка. И теперь он у меня. И я не знаю, что мне делать. Я не знаю, имею ли я право его любить. Имею ли я право его воспитывать. Он же не мой. А еще, девочки, я очень устала. Я такая одинокая, что иногда просто выть хочется, и выла бы, вот только стены в доме. Они тонкие, все услышат, — уже в голос рыдаю я.

Присаживаюсь на стул, прикрываю глаза. Внутри пустота. Страшная, высасывающая пустота. Потому что я впервые в жизни перед кем-то обнажила душу. Вывалила всё, что есть. И вдруг чувствую, как чьи-то руки обнимают меня за плечи. Даже не открывая глаз, узнаю Нюру. Пахнет от нее пирожками и мылом.

— А мы еще обижаемся, когда говорят, что мы, бабы — все дуры. — говорит она громко. — А кто мы, если не дуры? Всё на себе тащим, молчим, терпим. А потом ломаемся. Разве ж так можно?! Так нельзя, Ира. Человеку нужен человек. Нельзя одной.

— Ирина Евгеньевна, если с Богданом помощь какая нужна, вы только скажите, мы поможем, — Лена подходит, кладет руку мне на плечо. — Чем сможем. С ребенком посидим, с документами поможем, с продуктами. Не одни вы.

— У нас кого только не было, — Галя вытирает глаза платком. — И вдовы, и брошенные, и дети без отцов растут. Мы же всех их вытягивали. И вас вытянем.

Я смотрю на них и не верю. Пять лет в этом городе — и все пять лет держала дистанцию, считала, что мне никто не нужен. А они берут и ломают эту стену в один миг. Просто потому что я — женщина, и им — женщинам — больно смотреть на чужую боль.