Книга Сводные. Против правил, страница 22 – Бэта Джейн

— Ты вышла из осеннего трамвая... - его голос звучал хрипло, будто через силу.

Я увидела, как дрожит его нижняя губа. Как капля пота скатывается по виску, хотя вечер был прохладным. Как его плечи напряжены под тонкой рубашкой.

— В красном платье, с книгой под рукой...

Горло сжалось так, что стало трудно дышать. Внезапно — резкий звук. Лопнула струна. Он вздрогнул, будто очнувшись, и резко провел рукой по лицу.

— Черт... - его шепот прозвучал так громко в тишине комнаты.

Я невольно сделала шаг вперед. Скрип половицы выдал мое присутствие. Он резко поднял голову. Наши взгляды встретились через полосу закатного света, наполненную танцующей пылью. Его глаза... Боже, они были такими красными, будто он тоже не спал все эти ночи.

— Лида... - мое имя на его губах прозвучало как молитва и проклятие одновременно.

Я почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Как дрожат колени. Как бешено стучит сердце, готовое вырваться из груди. Он медленно поднялся, гитара со стоном упала на кровать.

— Я... - он сделал шаг вперед, его рука непроизвольно потянулась ко мне.

Но я уже отступала. Шаг назад. Еще один. Потом развернулась и почти побежала по коридору — мимо портретов его предков, которые теперь смотрели на меня с немым укором.

В своей комнате я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол. Грудь вздымалась, а пальцы вцепились в складки платья, будто пытаясь удержать рассыпающиеся осколки самообладания.

Где-то вдали снова зазвучала гитара. Тот же мотив. Те же слова.

Я закрыла глаза и прижала ладонь к груди, чувствуя, как под пальцами бешено бьется сердце.

— Ты вышла из осеннего трамвая...

Помнила. Черт возьми, я помнила каждый миг. И когда музыка внезапно оборвалась, я по глупой привычке обернулась — ожидая увидеть его в дверном проеме с той самой улыбкой...

Но в комнате было только майское закатное солнце и тишина.

Я щелкнула замком на двери, хотя прекрасно знала, в этом доме нет настоящих замков. Только декоративные защелки на массивных дверях, которые не могут защитить ни от чего, кроме собственных иллюзий. Моя новая комната — нет, не моя, никогда не моя, сверкала позолотой и шелком, как дорогая витрина. Хрустальная люстра бросала на стены надменные блики, а огромное зеркало в резной раме отражало мое перекошенное от боли лицо.

Наступила ночь и за окном раздались первые раскаты грома. Первая майская гроза. Капли дождя стучали по стеклу, словно пытались достучаться до меня. Я сидела посреди огромной кровати, окруженная разложенными по шелковому покрывалу осколками нашей истории.

Вот она — первая записка. Рядом — билетик в кино. "Амели". Тот самый, где он впервые взял меня за руку не как приятель, а как... как нечто большее. Его пальцы были теплыми и чуть влажными от волнения. Мы пропустили половину фильма, перешептываясь и украдкой поглядывая друг на друга.

Мои пальцы сами потянулись к плюшевому медведю. Купленного в подземном переходе за три копейки. "Он точь-в-точь как ты, когда злишься", — хохотал он, суя мне этого убогого мишку под нос. Тогда я фыркнула и швырнула игрушку ему в лицо, а он поймал и прижал к сердцу с преувеличенной серьезностью: "Берегу самое дорогое".

Телефон лежал передо мной, экран светился последним сообщением: "Лида, пожалуйста, дай мне объясниться".