Книга Любовь, страница 55 – Дино Буццати

Тополя, росшие на равнине, двигавшиеся процессией согбенных горбунов, будто взывали к нему: «Остановись, человек, поверни назад, не думай больше о ней, побудь с нами лучше, зачем ты так спешишь к собственному краху? Мы отведем тебя в Эдем за частоколом стволов, где нет ничего, кроме счастья, пения птиц и покоя души. Не упрямься…»

Их доводы были настолько убедительны, что в какой-то момент, охваченный внутренним смятением, он съехал на обочину и остановился. Но в ту же секунду все вокруг замерло, все вокруг него и все перед ним, насколько хватало глаз, до самого конца пустой асфальтированной дороги. Деревья стояли плотно, неподвижно, более не уклоняясь то в одну, то в другую сторону. Тополя больше не убегали, они больше не молили остановиться; они теперь не осмеливаются что-либо сказать, потому что знают: есть случаи, где слова бессильны. «Да, это правда, – подтверждают они, – она ждем тебя там, в самом конце дороги, на южной стороне; ждет, чтобы уничтожить – но ты езжай себе, езжай! Солнце уже высоко, и не в наших силах спасти тебя».

Нет, ее там наверняка нет, сто против одного, что она уже уехала или эта дурная телефонистка все перепутала; не может ее быть там, не может быть, чтобы она сама, первая, к нему обратилась.

Он спросил, как проехать к гостинице «Модерн».

— Туда вам, дальше, дальше. Сразу за во-о-он той маленькой площадью…

Снова проклятые тревоги не давали ему покоя. Он остановил авто, прошел через двери центрального входа. Обыкновенный провинциальный отельчик, каких много. Вон, по левую руку – стойка регистрации.

— Синьора Анфосси, говорите? А кто ее спрашивает?..

На часах – без четверти девять.

— Да, она уже одета… просит подождать, через пять минут спустится…

Он сидел в кресле; была видна большая комната с маленькими столиками вдоль стен – танцевали ли там по вечерам? С кем она могла там танцевать?

Она появилась внезапно, растрепанная, без макияжа.

— Как ты сюда попал так рано?

— Сделал все точно по указанию телефонистки. «Просит вас заехать за ней завтра рано утром».

— Но мне еще нужно одеться, уложить чемоданы. Сказать «пока-пока» кое-каким хорошим людям, поблагодарить их за все. Одна семья мне тут очень помогла – такие славные ребята, ты бы знал.

— Во сколько ты планируешь закончить все дела?

— Не знаю. А что? Ты куда-то спешишь? Мы могли бы выехать после двенадцати?

— И пообедать здесь, в Модене?

— Послушай, выпей кофе, а я тем временем поднимусь наверх и приготовлюсь.

Она дружески здоровалась с портье, шутила с девушкой за стойкой – казалось, она здесь на своем месте, в привычной среде. Она была абсолютно уверена в себе, и вид у нее был тот же, что и всегда, – немножечко вызывающий. Лаида была бледна, носик у нее вздернулся пуще обычного. Она выглядела так, как, наверное, выглядят вообще все молоденькие черноволосые девушки, едва встав с постели – когда лицо только начинает обретать свои дневные черты и кожа, еще не налившись естественными красками, кажется отливающей мрамором, просвечивающей; ночные тени не сошли еще со щек и губ, и на челе лежит тот особый отпечаток телесной первозданности, что возобновляется каждое утро – бесхитростная искренность тела, застигнутого врасплох. Женщин в возрасте она делает заметно непривлекательными; у молодых – лишь скрадывает красоту, зато молодые при этом предстают как бы более нагими, более сильными, более земными, дикими, волнующе близкими. В такие моменты приглядное и неприглядное в них подчеркивается как-то особенно. Так и в Лаиде в этот момент бросалась в глаза ее простонародная суть: движения миниатюрного рта отрывисты, губы – в особенности нижняя, – выпячены на манер лепестков дикого и капризного цветка.