Книга Любовь, страница 53 – Дино Буццати

Одиноким утром, когда впереди – пустая дорога и пустые поля, сельский край так живописен и одухотворен. Кинешь взгляд вокруг – и впору подумать, что все, кроме Дориго, забыли, что этот кусочек мира все еще существует. И она была там, в конце дороги, за самой последней завесой деревьев – и еще дальше. Вероятно, она все еще спала, уткнувшись головой в подушку. Сквозь щели в шторах в ее комнату наверняка проникает свет нового дня, освещая копну ее черных волос, и она лежит неподвижно – одна, одна ли?..

И тут Антонио вдруг уловил смысл этого природного наваждения. Что же такое, в самом деле, хотят сообщить ему ряды тополей на горизонте, непрестанно мелькая и складываясь в длинные процессии, то ли спешащие прочь от него, то ли, наоборот, бегущие навстречу? Промелькнув единожды, они пропадали у него за плечами, за завесой бензинового тумана, исполнив свое предназначение, – а в это время новые ряды появлялись перед ним, и не было им конца, и все они стремились к нему, лишь к нему… Да, он понял их посыл – и то значение видимого мира, приобретаемое им в те минуты, когда он чем-то ошеломляет нас, и у нас вырывается: «Как прекрасно!» – и какое-то огромное чувство распирает душу изнутри.

Всю жизнь Дориго провел, даже не подозревая о первопричине! Не единожды он замирал, восхищенный, перед каким-нибудь пейзажем или обелиском, или посреди живописной площади, перед участком улицы, садом, под сенью купола церкви, на краю обрыва или в начале тропы… Лишь теперь он, наконец, постиг смысл во всем этом.

Очень простой смысл: любовь. Все, что очаровывает нас в этом неодушевленном мире, – леса, равнины, горы, реки, моря, долины, степи и многое-многое другое… Города, дворцы, камни, небо, закаты, бури, снег, ночь, звезды, ветер, – все эти вещи, пустые и безразличные сами по себе, были наполнены для нас смыслом, потому что, сами того не подозревая, они несли в себе луч любви.

Каким же глупцом он, должно быть, был, если не понимал этого до сих пор. Какой интерес может представлять скала, лес или руины, если в них не читается никаких ожиданий? И чего мы сами могли бы ожидать, если не ее одну – создание, способное сделать нас счастливыми? Какой смысл могла бы иметь романтическая долина, вся в руинах, полная странных перспектив, если во время прогулки на закате под тихие крики птиц наши мысли не возвращаются к ней? Какой смысл любоваться в Египте пирамидами, если не представлять в их тени себя под руку с ней? Что мог бы значить для мужчины уголок фламандского городка, или кафе на бульваре, или ярмарочная толкотня в Дамаске, если бы не предположение, что и она, его ненаглядная, ходит где-то здесь же, маня обещанием счастливой, наполненной смыслом жизни? Почему маленькая часовня на перекрестке с горящей лампадой кажется столь трогательной – не из-за скрытого ли в ней намека? И что это за намек, если не намек на нее – на ту живую душу, что способна одарить нас счастьем?..

И он думал об одиноком окне, освещенном зимней ночью, о пляже под белыми скалами в лучах солнца, об извилистом переулке в сердце старого города, о террасах какого-нибудь гранд-отеля в праздничный вечер, о сеновалах, озаренных луной; он думал о снежных чарах апрельского полудня, о кильватерном следе, что тянется за белым пароходом с вечеринкой на верхней палубе, о кладбищах в горах и о странных залах библиотек; о зажженных каминах, о сценах театров, когда в зале нет публики, о таинстве Рождества, о первых проблесках зари. Повсюду звучали невысказанные мысли о ней, и это было так, даже если мы понятия не имели, кто она такая. До чего же жалкой сказалась бы рядом с величественным природным представлением вся наша духовная возвышенность, если бы она ограничивалась исключительно личным переживанием – и не могла бы распространяться на другого человека!