Книга Любовь, страница 49 – Дино Буццати

— Что ты делаешь сегодня вечером?

— В театре репетиция.

— А потом ты пойдешь в клуб?

— Мне завтра вставать с первыми петухами… Ты, должно быть, спятил.

Смутно Дориго понимал, что многое в ее историях не сходится. Роли в «Ла Скала», работа фотомоделью, ходьба по клубам, ее семья, ее кузен, синьора Эрмелина – столь многое не сходилось. Но когда она заговорила, все сомнения рассеялись. Потому что ее манеры говорить, ее жесты и взгляды были такими искренними. Ну как она могла быть лгуньей? Лгать без запинки, без малейших фальшивых нот и неуверенности? Дориго всегда внимательно наблюдал за ней, чутко прислушивался к тому, что она говорила, пытался понять ее. И он был умен, у него была довольно-таки нездоровая чувствительность к тонким нюансам. Неужели Лаида, эта малявка, способна обвести его вокруг пальца? При первой же ее попытке наврать с три короба он бы мгновенно раскусил ее игру.

Между гоночной трассой Вигорелли и выставочным комплексом ярмарки имелась большая площадь с парком в центре, закрытая с севера плотно сомкнутыми рядами новых домов. Здесь Антонио без десяти семь припарковал свой «Сейченто». То, что он так сильно опередил время, было абсурдно. Он не хотел, чтобы она раскусила в нем эту предупредительность, – это было бы слишком откровенным признанием его чувств.

Погода стояла сырая, холодная. Он закурил сигарету, вопреки тому, что дым вечно причинял ему дискомфорт на пустой желудок. Дождило; неукротимые, взъяренные струи весеннего ливня стегали темный, пустой, дремлющий город. Как будто один он и бодрствовал в этот час. Все остальные спят. Спят в неведении.

Перемирие закончилось. Несколько минут – и они встретятся. Встретятся ли? Она ведь могла его разыграть. С ней могло что-нибудь случиться, в конце концов. Может, она заболела. И как бы она предупредила его на сей счет?

Царит негостеприимное, неблагодарное время суток, когда все желания и страсти мертвы. Увеселительные заведения закрыты и погружены в темноту, а любовники отсыпаются после ночных битв. Все огни погашены, и дневной свет пока слишком слаб, чтобы что-либо внятно разглядеть.

Даже машин самых отчаянных полуночников нет на дорогах. Все окна темны. Все по-прежнему спят в теплых постельках. Только время от времени грохочет где-то в проулке мусоровоз. Небесный свет не горит – он серый и сонный, подобно редкому просвету в тучах над Туманным Альбионом; и лучится он одним лишь безразличием.

Несчастен тот человек, кто позволяет застать себя в городе в этот безжалостный час, когда дождь льет как водопад, а он – один. Он чувствовал себя несправедливо наказанным, обделенным вниманием ребенком. Все спят: братья, мать, его друзья, все те, кто нуждался в нем, и те, кто был нужен ему. Их больше не существовало. Они погрузились в ранний утренний сон, такой глубокий и благотворный. В дождь всем спится очень хорошо… А он один бдит. Дориго чувствовал себя одиноким, никем не замеченным и потерянным в своей адской печали – в той печали, какую люди охотно подняли бы на смех, если б узнали о ней. А вокруг него, под дождем, великий город все еще безмолвен, но скоро он проснется и начнет шевелиться, бороться, корчиться, в страхе скакать взад-вперед, чтобы что-то делать, отменять, продавать, умножать капитал, захватывать, властвовать, и все это – из-за сонма таинственных желаний и предрассудков, вещей как низких, так и возвышенных; труда, самопожертвования и бесконечных страданий, порывов, воли к саморазрушению, обладанию и господству. Вперед, вперед! А он приехал сюда в маленьком старом авто, и с него вода стекает в три ручья, и все, что ему нужно, – маленькое белое юное тело, сосуд души по имени Лаида – души, вероятно, никем сполна не познанной. Мокрые серые дома, закрытые занавесками, ничего для него не значили. Мир? А что такое мир? Та страна или эта? Или вообще вся Земля, как подвешенный в космосе шар?