Книга Любовь, страница 42 – Дино Буццати

Она поставила под иглу проигрывателя пластинку. Они гостили в той давешней квартире Корсини, приятеля Дориго; стояла пора ежегодной Миланской ярмарки. Солнце заливало террасу. Звуконепроницаемые жалюзи были опущены почти что до пола, и тем не менее, при определенном напряжении слуха, получалось разобрать рокотание – автомобильных моторов и самой жизни, чьих-то нетерпеливых порывов и честолюбивых планов, чьих-то безумных надежд. И все это клокотало кругом – моторы и голоса, шум шагов и шелест купюр, чьи-то прихоти и невнятные такты музыки, чей-то пот и чья-то похоть. Все это доходило и до их пристанища, до самого восьмого этажа, но они ничего этого не слышали. Она – потому, что ей не было дела ни до чего, ее внимание было занято лишь какими-то тайными планами, а он – ну, для него на всем белом свете не существовало ничего, кроме этой девчонки с носом, похожим на выдающийся вперед мыс, девчонки с длинными черными волосами и с сердцем… каким сердцем? Да было ли у нее вовсе сердце?..

— Что это за музычка? – спросил он.

— Самое отпадное ча-ча-ча на свете. Исполняет ансамбль «Los Cariñosos^[5]», – бросила Лаида с уверенностью меломанки, с ходу отличающей отрывочек из «Риголетто» от музыкальной фразы из «Тристана». Подхваченная волной внезапного ребяческого восторга, она пустилась в пляс – одна, совершенно одна, не зовя и не приглашая его.

Она уверена в себе. Волнообразный ритм уносит ее вверх и вниз, как волна, но в то же время она – хозяйка, она контролировала свой порыв. Внезапно в ней больше нет ничего фальшивого, или упущенного, или скрытого, или подлого, или низменного. Ее руки подняты вверх, как два сложенных крыла, бедра покачиваются в такт музыке, на лице застыла неподвижная улыбка – уже не улыбка девушки, но эмоция самой Музыки, бесхитростная мысль обо всем желанном, провокационном, зовущем, самодостаточном. В этом движении, несущем ее вперед и в то же время обращающем вспять, она откинула голову назад в полной самозабвенности, будто прямо перед ней высятся Алтарь, Бог, Жизнь.

Она остановилась, чтобы взглянуть на полку с пластинками – они поднимались по лестнице в спальню. Она лениво остановилась и начала изучать записи.

— Что ты делаешь? – спросил Дориго. – Давай потом послушаем музыку.

Она не ответила. Маленькие белые ручки, очень нежные, уже доставали большую пластинку из упаковки. Она подняла крышку проигрывателя, включила его жестом уверенного пользователя. Она так хорошо умеет с ним обращаться, что у Антонио зарождается ужасное подозрение: а не бывала ли Лаида здесь раньше? Может быть, Корсини, этот прохвост, познал ее раньше него – и периодически снимал? Иначе как бы она могла так легко обращаться с новейшей музыкальной техникой?

— Как это у тебя так ловко получилось?

— У одной моей подружки есть точно такой же. У Флоры. Я его запускала раз сто.

В этот миг звукосниматель автоматически опустился на пластинку, со зловещей плавностью, как у опасной рептилии. Полилась мелодия.

— Что это за музычка? – спросил он.

— Самое отпадное ча-ча-ча на свете. Исполняет ансамбль «Los Cariñosos».

— Вот как.

— В «Дуэте» его ставят каждый вечер. Но пластинку достать непросто, это раритет.

— А ты что, хорошо танцуешь ча-ча-ча?

— Неплохо, сдается мне. – В ее голосе слышна нотка сердитой гордости, как будто его сомнения обидели ее. Она умеет танцевать ча-ча-ча? Спроси Фанхио^[6], умеет ли он водить машину.