Книга Любовь, страница 41 – Дино Буццати

Ему было бы достаточно, думал он, чтобы Лаида стала лишь немного его девушкой, жила бы хоть самую малость для него; жажда войти в качестве действующего лица в ее быт и сделаться для нее чем-то важным, пускай даже и не самым важным – вот что не давало ему покоя. Случись так – он бы гордился этим куда сильнее, чем если бы к его ногам пала какая-нибудь властная королева, да хоть сама Мэрилин Монро, сраженная любовью. Простая девка по вызову, одна из множества продающих себя направо и налево шлюх, мелкая общедоступная уличная торговка телом… важнее!

Это не просто плотское желание, это настоящее волшебство, новая неизведанная судьба, зовущая его, Антонио, в неизвестное будущее, окутанное тайной. В ситуации этой нет ни единого просвета, ни малейшего шанса на спасение. Куда ни глянь, его ждут лишь страдания, унижения, ревность и бесконечные проблемы.

Он осознавал, что предложить ей совместную жизнь, создать семью и поселиться в одном с ней доме – полный абсурд. Он стал бы посмешищем для всего Милана, а она уже через неделю захотела бы сбежать из этой золотой клетки. С ее образом жизни! И при почти тридцатилетней разнице в возрасте!

Пытаться простить и забыть ее прошлое? Бессмысленно! Для Лаиды проституция не была бременем, рабством или позором. Наоборот, это позволяло ей оставаться в тонусе, обеспечивало средствами к существованию и не доставляло особых забот. А как же неизбежные унижения, когда ей приходилось делить постель с неприятными или даже отвратительными мужчинами, чтобы не конфликтовать с сутенершами? Когда Дориго однажды намекнул на это, она ответила с гордостью:

— Что ж, я могу назвать себя счастливицей. У меня всегда были хорошие мальчики.

— Да ладно, иногда тебе, должно быть, приходилось общаться со стариками – ну там, беззубыми или что-то в этом роде…

— Говорю же тебе, нет. Должна сказать, мне всегда везло. И потом, знаешь, я всегда стараюсь сначала на них взглянуть. Если мне не нравится то, что я вижу, можешь не сомневаться, я с ними не пойду.

— И ты когда-нибудь отказывалась?

— В том-то и дело, что нет! В этом никогда не было необходимости.

Печально было то, что, хотя он действительно любил ее, хотя он не просто хотел ее, она не могла ответить на его любовь. Несомненно, она считала его стариком. А его артистическая натура, изредка чарующая женщин его круга, была ей совершенно безразлична. Чтобы завоевать ее уважение, приобрести новый «Мазератти» было бы гораздо более стратегически успешным решением, чем возвести новый Парфенон.

В то самое время, когда физическое обладание ею стало делом второстепенной важности, мысль о ее теле превратилась благодаря ревности Дориго в своего рода навязчивую идею. Как страдающий чесоткой не в силах устоять перед искушением почесать там, где зудит, тем самым усугубляя ситуацию, так и Дориго никогда не переставал придумывать сцены, способные лишь усилить его муку: он безжалостно работал над ними, вплоть до мельчайших и непристойных деталей. Он воображал, как Лаида входит в спальню к какому-то новому пожилому клиенту, подобранному синьорой Эрмелиной, и после обычного обмена любезностями садится к старику на колени, задирая юбку не столько для того, чтобы та не помялась, сколько для того, чтобы дать ему почувствовать свою плоть и тепло ее ног. Она озорно улыбается ему, а потом, когда его руки шмыгают к ней под платье и хватают ее груди, бесстыдно прижимается губами к его губам, и тогда он, очень возбужденный, подхватывает ее на руки, и они вдвоем, обнаженные, укладываются на кровать; а потом, конечно, все эти движения и конвульсии, и поцелуи, и ее искреннее желание вызвать в нем как можно большее возбуждение и таким образом найти повод для гордости за свое собственное тело, с надеждой на что-то еще в конце, и она даже не знала его имени или того, кем он работал, и, возможно, она даже не удосужилась спросить, как его зовут. Она никогда больше не увидит его, но в тот момент она делает все возможное, чтобы возбудить его, и послушно целует его в самые чувствительные места, смеясь над дрожью стариковского тела – так маленькая девочка может пощекотать жабу, просто чтобы посмотреть, как та смешно дергается. Все, решительно все, что могло представлять собою порок, оскорбление, надругательство, непристойное унижение для юной девушки, проносилось в воображении Дориго, и тогда он, если сидел за рабочим столом, замирал на месте с отсутствующим, безмерно напряженным лицом – и казалось ему, что эта мука разом пожирала целые годы его жизни. Может быть, в этих болезненных фантазиях он находил своеобразное тайное удовлетворение? Все эти скабрезные образы, рисующиеся перед внутренним взором, не призваны ли они сделать Лаиду еще более волнующей, странной и недостижимой – и, следовательно, еще более заслуживающей его желания и любви?