Книга Любовь, страница 17 – Дино Буццати

Конечно, из-за этих туфелек на высоком каблуке – икры выпирают, а взгляды прилипают, она ощущает их на себе, как какую-то липкую паутину; господи, зачем же ты создал мужчин такими свиньями?..

В школе сестра Селеста всегда говорила ей: хватит смотреть на себя в витринные стекла – это грех. Но была зима, и по ту сторону стекол проспект полностью занесло снегом; царила удивительная, неслыханная тишина, а уличные фонари горели, один за другим, насколько хватало глаз, и в ту ночь машин было очень мало, а на старой, изношенной лестнице на каждом этаже горели тусклые лампочки – хотя на третьем их кто-то вывинтил, – и их свет сообщает о стольких ужасных вещах, о господи. Все эти темные стены, лужи, загадочно припаркованная машина; а в подвале – странная «лаборатория», вечно туда-оттуда шастают странные люди; а еще эта кошмарная «фотостудия» на первом этаже, проявляющая сомнительные снимки, и гротескное переплетение дымоходов на крыше, и помраченные дворы, кто-то постоянно ссыт в углу, время от времени из соседнего дома доносится щелчок щеколды; вот табличка на доме, где жил миланский патриот, герой Сопротивления – и факт его жизни тут кажется единственной определенной константой, а все остальное неведомо, напрочь неведомо. Вечерний диспут в рюмочной меж двух двориков, вся эта жизненная пена, что бродит и булькает – суть всего этого неизвестна; до нее ни за что не докопаться в этом приглушенном гуле…

А пока что снова спускалась ночь, кое-где вспыхивали огни, но сверху все дома были еще темны, и можно было хорошо разглядеть их мрачные смурные профили в ореоле копоти. Дориго вглядывался в край зловещей темной ямы – именно из нее явилась Лаида, из этого непонятного царства, и некий голос внутри Дориго, не голос даже, а какой-то глубинный отзвук, взывал к нему.

«Что за чепуха!» – упрекнул он себя безмолвно. Он отпустил занавеску, позволил ей упасть на прежнее место, отвернулся от окна и поглядел на часы. В этот момент распахнулась дверь ванной и вошла Лаида, подбирая наверх волосы – великолепные в своей черноте, стянутые в плотный шиньон. Несомненно, она была здесь «плохой девочкой»; но она, без помады на губах, только и спросила у него:

— А ты чего до сих пор голый стоишь?..

Спустя несколько дней судьба вновь свела его с ней в доме синьоры Эрмелины. Предварительно позвонив, он настойчиво попросил пригласить ему именно Лаиду. Когда он снова увидел ее в этой претенциозной «как-бы-гостиной», его охватило легкое чувство обманутых ожиданий. В этот раз ее волосы были собраны в пучок на затылке и в целом она выглядела уставшей. Первое, что бросалось в глаза, – простые и даже грубые черты лица. Заметно выделялся вздернутый нос-картошка с широким кончиком, а движения губ, открывавшихся, как створки раковины, так и лучились дерзостью, самоуверенностью и хитростью. Поразила его и та непринужденность, с какой Лаида в присутствии его, Эрмелины и еще одной невзрачной девушки, явно оказавшейся здесь случайно, отпускала скабрезности. Она без стеснения распускала слухи о своих коллегах-танцовщицах, называя их всех продажными женщинами.

— Ну две-три девственницы там, я думаю, все же найдутся, – шутливо отозвалась Эрмелина.

— О, непременно. – Лаида фыркнула. – Но они похлеще остальных будут. Есть там у меня подружка, из приличного семейства – она такие свинства вытворяет, у нее от всего этого… – она сделала неприличный жест, – ляжки вот так вот распухли, куда ей теперь на сцену! Можете себе представить, как она вкалывала. А ведь числится при этом в целках.