Книга Любовь, страница 124 – Дино Буццати

Да никто ее не менял. Она всегда такой была. Двусмысленный миф, окутывавший ее жизнь, сеющий сомнения и ожесточающий – он всегда был лишь мифом. В недрах ее существа, переданная по секретным каналам древней наследственности, извечно жила тяга к простым, домашним радостям – вечным и, может статься, банальным. Но в этих радостях – соль жизни земной.

Что же это получается: тайный, греховный, лихой мир, чьи врата всегда брезжили за фигуркой Лаиды, исторгнувший ее сюда, – он не существует, его никогда не было? Зловеще-обольстительный покров пал? И вот уже кошмарные призраки обращаются в простых людей с улицы, сливаются со снующей по тротуарам толпой, пропадают в черных, промозглых подворотнях города… Выходит, именно так Лаида утрачивает свой романтический ореол, теряет загадку, перестает быть недостижимой? Или же так она делается еще загадочнее – одинокая, заблудшая душа, долго думавшая над вопросом – и, наконец, на свой страх и риск решившая впустить в мир новое дитя… в мир, сулящий ей взамен одни только насмешки, травлю и позор?

Нехотя, ленно зарождается мглистое утро нового дня в Милане. А Лаида знай себе мирно спит, эта маленькая хулиганка. Спит, задрав к потолку нахальный носик. Кто она в этой маленькой войне, где орудиями служат крепко стиснутые зубы, отказ от стыда, молодость и обман, – победительница или проигравшая? Могла ли она войну эту не вести? А сам он, Антонио – слова Пьеры вновь оживают в памяти, – разве же не он вынудил ее защищаться и лгать? Может, только теперь он наконец-то понял, что она из себя представляет; понял, что невзгоды ее берут начало не в ней самой, а в том, что от нее хотели все, – город, люди, да и сам Антонио. Возможно, и в этом нет ни чьей-либо вины, ни злого умысла, ни стыда. Нет причин для презрения; и мстить тут некому; бесполезно искать виноватых!..

Надолго ли воцарился между ними мир? Погасит ли материнство в этом мятежном создании неукротимую жажду притворства, стремление к уловкам? Не ощетинится ли ее странное сердце, одновременно бесстрашное и затравленное, острыми шипами – направленными точно в него? Как же ей отказаться от своих несказанных тайн – и от доспехов фантастического вранья, защищающих само ее естество? Может, если он хочет остаться с ней, нужно уже сейчас готовиться к новым тревогам, гораздо более мучительным?..

Нет, сейчас Антонио и думать о таком не хотелось. Так бывает, когда заболеваешь надолго мучительной хворью; когда лекарства больше не помогают, и все, что тебе вкалывают, лишь усмиряет боль, не приближая выздоровления – но тебе-то кажется, что еще чуть-чуть, и все наладится, все станет как прежде…

Протяжно-яростный визг тормозов доносится снизу. Где-то на улице вспыхивает перебранка. Потом повышенные голоса спорщиков резко стихают, и автомобиль тут же трогается с места. Слышно, как он уезжает прочь.

Вот сейчас город по-настоящему спит. Сон струится из ста тысяч комнат, стекает по стенам, собирается на пустых улицах лужей жидкого покрова, забирается внутрь усталых автомашин, нескончаемыми шеренгами залегших вдоль тротуаров. Прилив сна величественно захлестывает город, и в нем единым целым становятся выдохи как нищих, так и богачей, как проститутки, так и монашки, как пышущего здоровьем атлета, так и онкологического больного. И только у Антонио сна – ни в одном глазу. Он смакует свой скупо отмеренный душевный покой. Как бывает после бури, когда лохмотья облаков истаивают на могучем северном ветру, так и его близкое прошлое стремительно уносится куда-то; может, когда-то оно и являлось былью, но теперь это лишь старая, многажды перевранная сказка. Куда-то вдаль отступает приторно-сладкая улыбка синьоры Эрмелины («Посмотрите, она горячая штучка, ей нравится, когда ее кусают, ей по душе жесткий подход, я говорю это вам, чтобы вы знали, что делать»), убогие дневные встречи, злобные намеки товарок («Знаешь, что ее заводит? В сексе, само собой. О, может, тебе лучше не знать, а то ведь не захочешь постель с ней делить впредь… а может, наоборот, западешь на нее еще сильнее – вы, мужчины, такие скоты»). Все ее ужасные признания, убийственно долгие часы томительного ожидания на улочке Скьяссери, сомнения, молчащий телефон, колющее чувство вот здесь, в груди; бессонные ночи; несчастье, когда наутро мысли путаются в попытках найти что-то, за что можно зацепиться; несчастье, как дикая орда, вторгающееся всюду в жизнь; фантазии, лица, огни, уличные сцены, комнаты, лестницы, холлы, голоса, музыка, шепот, и весь мир – все это не что иное, как Сон, даже сейчас, когда она спит рядом с ним. Весь мир – всего лишь сон, но сначала был вечно кружащийся водоворот, непрекращающееся безумие, тиски, продолжавшие безжалостно давить, – но теперь этот ад, кажется, подошел к концу…