Книга Любовь, страница 123 – Дино Буццати

— Возместить? Ничем. – Она постучала пальцем себе по груди. – Разве что вот этим. Если только это тебе не противно.

Она прибегла к слову «это», не сказав «тело». И, вероятно, сама того не осознавая, она подобрала самое уместное слово. И потом уже не было ни выяснения отношений со вспышками ревности, ни уловок и лжи. Их свидания понемногу возобновились, а к тому, что случилось ранее, ни он, ни она больше не возвращались. Лаида никогда бы не рассказала правды о том, как обманывала его, не поделилась бы отчетом о своих похождениях. Ее былая ложь выглядела как некое знамя отчаяния – а этим знаменем она не поступилась бы даже под угрозой смерти. Об этом определенно нечего было и дознаваться. Маленькие тайны помогали ей поддерживать стыдливость на плаву. Но даже так – их совместные ночи проходили как-то легче, чище, справедливее, гораздо более человечно.

Дориго привстал в постели, уселся. По улице внизу изредка проносились машины. Второй или третий час ночи на дворе. Скоро небо просветлеет, и вот уже в спальню просочился освежающий сквознячок. Он еще раз посмотрел на нее. Что за сны видит она сейчас? Порой ее пальцы слегка напрягались.

Счастлив ли он?

Впервые после долгой-предолгой – представлявшейся почти что бесконечной, – поры жжение под грудью улеглось. Нет больше этого стального, раскаленного прута, что попирает нутро. Все как в то утро, когда он, проснувшись, решил было, что уже здоров – но всего через час, во время прогулки через сады, кошмар возвратился. Что, и теперь впереди маячит одно лишь огорченье? Нет, едва ли… От самого сна Лаиды, такого самозабвенного и доверчивого, исходит милосердие и мир – некая незримая ласковость… Все еще покоясь на спине, Лаида чуть вздрагивает, и что-то бурчит себе под нос неразборчиво, и поскуливает, как собака – собакам ведь тоже снятся подчас страшные сны, любой хозяин это знает. Антонио проводит ладонью по ее лбу – тот совсем взмок.

Тут Лаида открывает глаза.

— Что такое? Что ты делаешь? – вопрошает она сонно.

— Ничего, – ответил Дориго. – Просто слежу за тобой.

В ее голосе – странная задумчивость вкупе со смирением. Ее картавость обретает некий новый, чарующий призвук в атмосфере этой ночи.

— Антонио, я должна тебе кое-что рассказать.

Секунду царит молчание. Никогда еще, как кажется Дориго, этот дом не был столь тих, столь обделен каким бы то ни было шумом.

— В этом месяце, – наконец говорит Лаида, – у меня не было месячных.

— И как ты поступишь?

— Никак. Надеюсь, это будет девочка.

Она улыбается. В полутьме ее зубы белеют, почти сияют. Дориго осознает, как в груди поднимается какое-то новое чувство. Даже и знай он точно, что ей ответить, верные слова не успели бы сорваться с губ. Улыбка Лаиды неторопливо уходит с ее лица; смежив веки, она возвращается в царство Морфея. Несмотря на то, что света в спальне катастрофически мало, Антонио замечает – призрак улыбки задержался на уголочках ее губ. «Никак. Надеюсь, это будет девочка». Эхо слов до сих пор витает в комнате – прежде чем утихнуть, сказанное повторяется у Дориго в ушах три, четыре, пять раз. Вот, значит, как. Ужасная девица, волокущая его к гибели! На месте сердца – дыра. Что с ней случилось? Кто ее так изменил? Как поселилось в ней это желание, столь несозвучное с гвалтом ночных клубов и продажной любовью?