Книга Обреченность, страница 199 – Виктория Павлова

Он отвернулся. Из-за деревьев ярдах в шестидесяти вышел Уилер. Посмотрел на нас и сел на траву, обмяк, будто ему плохо. Так далеко не было видно выражения лица, он просто сидел и смотрел вперед. Следом вышел Питерсон. Постоял над Уиллером, посмотрел на нас и снова на Уилера. Уилер так и сидел на траве, тогда Питерсон нерешительно зашагал в нашу сторону. Сейчас он скажет, что Ронни мертв. Нет, не надо!

Чарли быстро поднялся и пошел к Питерсону. Я вскочила, но чуть не упала, так сильно кружилась голова. Мак подхватил и помог удержаться на ногах. Тревога внутри уже закручивалась тугим узлом. Ведь Ронни нашли Кросс и Стюарт, у Питерсона другие новости. Догнать Чарли не выходило, реальность снова превратилась в густой сироп с запахом дыма, в котором я брела навстречу чему-то непоправимому.

Чарли добрался раньше. Питерсон выглядел растерянно, ошарашенно, даже испуганно. Его губы произнесли имя Джоша и еще несколько слов. Чарли чуть отступил, дернул головой и застыл, от него исходили потрясение, почти шок. Питерсон посмотрел на меня, и сердце разорвалось от тоски.

…В садовом домике с темным бревенчатым полом стоял полумрак. Чьи-то руки тянули назад, кто-то пытался закрыть передо мной дверь, но мне нужен был Джош. Он лежал на полу и смотрел невидящими глазами в потолок – привет от Брука, прощальный подарок Виктора. Тонкая струйка крови стекала по лбу, хороня всякую надежду.

Все отодвинулось, превратив меня в бессильного зрителя. Запах влажных кедровых досок и жужжание мухи в окне пытались замаскировать кошмар под реальность. Каждый удар мухи о преграду отдавался тупой болью в груди и горле. Один… четыре… восемь… Надо разбить стекло.

— …стекло… Разбейте стекло!

— …за, Те…

Голос хрипел и булькал, говорил прямо в ухо, но я не разбирала слов, пытаясь разглядеть Джоша. Может, я что-то неправильно поняла? Не разобрала в темноте, отвлеклась на жужжание.

— …реза! Ты нужна отцу! Мак, отведи ее.

Руки обжигали, и горячая волна поднялась до сердца, прошла через него и рассеялась в пустоте. У волны не было названия, я не понимала, что ощущал Чарли, когда поднимал меня с пола, Мак, когда выводил на улицу, что ощущала я сама.

Любые эмоции теряют смысл, если их невозможно пережить.

В медицинском крыле Холлертау мы провели уже шесть дней. После диагноза короля целое крыло переоборудовали под больницу. Врачей перевозили сюда вместе с семьями, и они лечили заодно всех обитателей замка и окрестностей.

Мои первые часы здесь покрылись дымкой, жуткой болью во всем теле, словно при лихорадке, тошнотой от отравления угарным газом и страхом, когда ко мне обращались. Боялась, что сообщат о чьей-нибудь еще смерти, и тогда я не удержу пустоту, что так назойливо рвалась в сознание, не удержу, и она станет мною, возьмет себе мое имя…

Но разговоров, или, скорее, допросов, избежать не удавалось. Когда меня оставляли в покое, я сидела в палате на кушетке, заваленной подушками и пледами, смотрела на мерно вздымающуюся грудь отца и думала о врачах и ботанических рисунках на стенах, о гипсовых ангелах на каминном барельефе, о недопитом чае на комоде, потому что не могла больше думать обо всем остальном.

Соседняя комната считалась моей, а комната напротив – Ника. Я пропустила, когда он оказался в Холлертау, отделавшись легким ранением в плечо. Именно Ник рассказал о бойне на дороге. По-другому это и не назовешь. Подробности сознание услужливо сокрыло в тумане, но воображение давно прокрутило все в голове. Думать об этом тоже было невозможно. Ник все время проводил в своей комнате и ни разу не сделал попытки со мной заговорить. Впрочем, никто из команды тоже со мной почти не разговаривал. Помню, Уилер сидел рядом, когда я смотрела на дверь, куда на операцию увезли отца; а еще Мак нес меня на руках по коридору. Но воспоминания об этом стерлись, отодвинулись, подавленные виной и скорбью. Я чувствовала себя чумной, и выходила из отцовской палаты, только когда меня вызывали на «допрос».