Книга Ненужная ректорша. Развод по королевскому приказу, страница 19 – Майкл Скофилд

Не сложился.

Академия молчала.

Зато память нет.

Она не возвращалась полностью. Нет. Она была жестока иначе: бросала мне обрывки, достаточно острые, чтобы ранить, но слишком маленькие, чтобы из них собрать правду.

Белая колыбель.

Запах горьких трав.

Чьи-то руки на моих плечах.

Мой собственный голос, слабый, сорванный:

— Дайте мне её увидеть.

Потом тьма.

И чужое заклинание, похожее на нож, входящий не в тело, а в душу.

Я сидела у письменного стола в чужой чёрной мантии, которую так и не надела, а лишь набросила на плечи. Белое платье после вчерашнего вечера висело у камина, отмытое от снега, но не от воспоминаний. Академия каким-то образом оставила в шкафу несколько тёмных платьев моего размера. Это было неприятно. Я не любила, когда вещи знали обо мне больше, чем люди.

На столе лежали чистые листы.

Я взяла перо и написала первое слово:

Рейнар.

Чернила блеснули.

Я смотрела на имя мужа, бывшего мужа, короля, человека, который стоял рядом с моей болью и то ли не видел её, то ли видел слишком хорошо.

Потом написала второе:

Ребёнок.

Рука дрогнула.

Чернильная клякса расползлась по бумаге, словно тёмное пятно крови.

Я скомкала лист и бросила в огонь.

— Слабость не становится меньше, если сжигать бумагу, — сказал голос у двери.

Я даже не вздрогнула.

Наверное, после карет без лошадей, говорящих портретов и детских голосов из пустоты мужчина, входящий без стука, уже не казался главным чудом этого места.

Я медленно повернулась.

Люциан Мор стоял на пороге, как будто комната принадлежала ему, а я была временной неприятностью. Сегодня он выглядел ещё более мрачным. Чёрный камзол без герба, высокие сапоги, перчатки из тёмной кожи. Волосы были собраны у затылка, и это делало его лицо резче, почти безжалостнее.

На скуле всё ещё виднелся слабый след от моей ладони.

Мне не стало стыдно.

— В этой академии не принято стучать? — спросила я.

— Принято. Но я редко делаю то, что принято.

— Какая неожиданность.

Он вошёл и закрыл дверь.

— Вам нужно поесть.

— Вы теперь мой лекарь?

— Нет. Если бы был им, начал бы с успокоительного.

— Если бы вы предложили мне успокоительное, я бы вылила его вам на голову.

— Поэтому я и не лекарь.

Он поставил на стол поднос. Хлеб, сыр, горячий напиток, похожий на вчерашний настой, и маленькая миска с ягодами, покрытыми инеем.

Я посмотрела на еду.

— Кто вас послал?

— Никто.

— Тогда почему вы здесь?

— Потому что сегодня у вас первый урок.

Я подняла бровь.

— Я не записывалась в ученицы.

— Академия записала.

— Передайте академии, что у неё отвратительные манеры.

— Она знает. Гордится.

Я устало потёрла виски.

— Мне нужен архив, не урок.

— Именно поэтому вам нужен урок.

— Я не собираюсь ждать, пока вы решите, что я готова.

Люциан посмотрел на меня спокойно, почти лениво.

— Разумеется. Вы собираетесь ворваться в архив, потребовать правду, открыть первую попавшуюся книгу и потерять голос, память или способность отличать живых от мёртвых.

— Вы драматизируете.

— Нет. Смягчаю.

Я сжала пальцы на краю стола.

— Там есть сведения о моём ребёнке.

— Есть.

Сердце ударило так сильно, что стало больно дышать.

Он сказал это просто. Без сомнения. Без осторожного “возможно”. Без придворного “нам следует проверить”.

Есть.

Одно слово, и весь мир снова пошатнулся.

— Тогда ведите меня туда.