Книга Милфа для генерала дракона, страница 68 – Кристина Юраш

И впервые за всё время он не находил слов.

Фляга лежала на столике возле колыбели. Маленькая. Плоская. Обтянутая потемневшей кожей, с серебряной крышкой, тускло поблёскивающей в свете ламп.

Я смотрел на неё уже несколько минут и не двигался.

В детской было тихо. Слишком тихо после того, что здесь произошло.

Я не стал слушать оправдания. Не стал разбирать, сколько капель она давала ребёнку, как часто и с какого дня. Всё это уже неважно. Главное, что ребёнок в безопасности.

Я стоял в детской и смотрел на флягу.

Ром. Моего сына поили ромом. Не успокаивали. Не укачивали. Не заботились. Его просто опаивали, чтобы он был тихим и не мешал кормилице отдыхать.

Я медленно протянул руку и взял флягу. Кожа хрустнула под пальцами, сухая и ломкая, как старая перчатка. Металл крышки был холодным. От самой фляги исходил слабый, сладковатый запах — жжёный сахар, патока, та самая грязная, липкая нота, которую маркиза уловила первой.

Столько дней я думал, что ребёнок спокоен. Столько дней я принимал тишину за порядок. За результат хорошего ухода, правильной кормилицы, налаженного режима. Столько дней в моём доме мой сын спал не потому, что ему было хорошо, а потому, что взрослым так было удобнее.

Я сжал флягу сильнее. Серебряная крышка вдавилась в ладонь, оставив на коже красный полумесяц. Чешуя на предплечье шевельнулась — едва заметно, под рукавом мундира. Она всегда реагировала на гнев. На тот, что сидит глубоко, в самой сердцевине, и медленно, методично выжигает всё, что попадается на пути.

И самым неприятным во всём этом было даже не то, что кормилица оказалась дрянью. Дрянь можно вышвырнуть. Дрянь можно наказать. Дрянь можно стереть из дома одним приказом, и к утру от неё не останется даже запаха.

Самым неприятным было другое.

Маркиза оказалась права.

Я закрыл глаза. Темнота за веками пульсировала красным. Передо мной снова возникло её лицо.

Бледное. Усталое. Слишком упрямое. С красными от бессонницы глазами и тем самым выражением, от которого у половины моих офицеров начали бы дрожать колени.

Она стояла здесь, в моей детской, перед моей прислугой, передо мной, и говорила вещи, которые я счёл очередной вспышкой злости. Очередным обвинением. Очередным приступом материнского безумия, рождённого горем и одиночеством.

А она увидела то, чего не увидел я.

Я тот, кто привык замечать слабые места в обороне, ложные манёвры, подменённые донесения и фальшивые поклоны. Человек, который читал поле боя, как книгу, и чувствовал засаду за три версты. Я не заметил флягу под креслом в комнате собственного сына.

Зато заметила она.

Женщина, которую я выставил за дверь. Которая перегородила мою дорогу каретой, ночевала под дождём, спорила со мной до хрипоты и смотрела так, будто готова была вцепиться зубами в любого, кто встанет между ней и ребёнком.

Я открыл глаза.

Колыбель была пуста. Сына перенесли в соседнюю комнату, пока детскую проветривали и меняли всё: простыни, одеяла, подушки, даже шторы, в которые успел въесться этот сладковатый, тошнотворный запах рома и мяты.

Я положил флягу обратно на стол. Аккуратно. Слишком аккуратно. Если бы я бросил её, она разбилась бы о стену. А вместе с ней, возможно, и что-нибудь ещё. Что-нибудь, что я пока не был готов потерять.