Книга Милфа для генерала дракона, страница 118 – Кристина Юраш

Она доверяла тому, кто сказал ей это.

Я замерла, чувствуя, как внутри что-то холодное и острое скользнуло под рёбра.

Она никогда не поверила бы случайному человеку.

Она не поверила бы прислуге.

Не поверила бы соседке, с которой вежливо пила чай и ни о чём не говорила по существу.

Не поверила бы анонимному письму, которые она презирала с тех пор, как в пятнадцать лет получила первое и сразу показала мне, фыркая от возмущения.

Значит, тот, кто это сказал, был для нее авторитетом.

Кто?

Я закрыла глаза, чувствуя, как виски начинают пульсировать тупой, ноющей болью. Кто вообще мог говорить с ней без свидетелей? Кто мог приходить настолько часто, что его появление не вызывало вопросов? Кто мог сидеть с ней часами, пока я была за в своём поместье, получая короткие, сухие письма?

Кто подогревал в ней ревность?

Воспоминания вспыхнули в голове, острые и болезненные. Лёгкое недомогание в феврале.

Доктор.

Он приходил всё чаще.

Сначала раз в месяц. Потом каждую неделю. Потом почти каждый день. Все привыкли. Никого уже не удивляло, что семейный врач подолгу остаётся с Лотти наедине.

Он осматривал её, разговаривал с ней, успокаивал.

Она доверяла ему, потому что знала с детства.

И вдруг, с пугающей ясностью, перед глазами всплыло лицо.

Доктор Эмих.

Его мягкий, размеренный голос, который я слышала десятки раз, когда он приезжал ко мне после отравления. Его привычка говорить негромко, так, будто он открывает тебе единственную истину, которую все остальные не могут увидеть. Его бесконечное:

«Не волнуйтесь, маркиза...»

«Поверьте моему опыту...»

«Я хочу как лучше...»

Я почувствовала, как внутри медленно, мучительно холодеет. Холод поднимался от кончиков пальцев, сковывал движения, холодило виски. Воздух в комнате стал плотным, тяжёлым, пахнущим старыми духами и предательством.

Нет.

Неужели? Честно, я отказываюсь верить!

Он был семейным врачом. Он видел её с детства. Он лечил её простуды, когда она была маленькой, когда она плакала от боли в горле и пряталась за моей юбкой. Он знал все её страхи. Все слабости. Все сомнения.

Он мог сказать ей что угодно.

И она.

Поверила бы.

Потому что кому ещё верить молодой женщине, напуганной, одинокой в огромном чужом доме, если не врачу, которого она знает всю жизнь? Кому ещё довериться, если не человеку в белом халате, который говорит спокойным, уверенным голосом?

Я судорожно прижала тетрадь к груди, чувствуя, как тонкая обложка впивается в кожу. Бумага была тёплой, живой, пахнущей её духами — фиалкой и сандалом, которые мы вместе выбирали в той маленькой лавке на углу Пятой улицы, где продавец всегда давал нам попробовать три аромата, прежде чем мы решались.

— Лотти.

Голос дрогнул, сорвавшись на хриплый шёпот.

— Девочка моя.

Прости меня.

Прости, что я не заметила. Что я была слепа от собственной любви и гордости. Что я думала, будто знаю свою дочь лучше, чем кто-либо, и не видела, как она меняется, как отдаляется, как прячется за короткими, вежливыми фразами.

Прости, что решила — ты просто отдалилась. Что это замужество. Что все дочери однажды отдаляются, что это закон природы, как приливы и отливы.

Прости, что не приехала, когда я чувствовала, что что-то не так, но убеждала себя, что мне кажется.

Прости, что позволила кому-то поселить в твоём сердце этот ужас. Что кто-то, день за днём, по капле, как яд, вбивал тебе в голову, что твоя мать — чудовище. Что я хочу отбить у тебя мужа. Что я ненавижу тебя. Что я убила твоего мерзавца отца, чтобы стать любовницей генерала.