Книга Двойной удар цветущей сакуры, страница 51 – Рина Львович

— Нам, пожалуйста, тот, что с окошком на отвесную скалу. — Добавила, вздыхая Косуми, просто поддерживая подругу, у которой окончательно закончилось терпение.

Вот такие мы женщины: терпим, терпим, а потом хоп, и после простого задевания плечиком идем в полный разнос.

На мгновение во дворе воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Даже Араками перестал смеяться, и его глаза расширились от удивления — он не ожидал, что девушки доведут конфликт до такого открытого бунта. Гвардейцы замерли, не зная, то ли им хвататься за оружие, то ли просто раствориться в воздухе, чтобы не стать свидетелями того, что сейчас произойдет. Ёсихиро стоял неподвижно. Его лицо превратилось в каменную маску, но в глубине его зеленых глаз бушевал настоящий шторм. Он привык к неповиновению врагов, к интригам брата, к предательству вассалов — но чтобы пленница, которую он привел в свой дом, сама требовала отправить её в подвал? Это было за гранью его понимания. Прошло пять секунд. Десять. Самурай медленно выдохнул, и его плечи, напряженные как стальные канаты, едва заметно опустились.

— Нет. Его голос прозвучал неожиданно тихо, почти спокойно. Он сделал шаг к Асе, и теперь в его взгляде не было гнева — только холодное, расчетливое уважение, смешанное с раздражением. — Вы не пойдете в подвал. Потому что в подвале вы умрете от голода и холода, и это станет моим поражением. Вы останетесь в комнате. С футонами. И с ложками. — второй сын клана скрестил руки на груди, и в его голосе прозвучала сталь. — Потому что я хочу видеть, как вы будете есть руками, глядя на эти ложки. Это будет моя маленькая победа. Он повернулся к Сумико и коротко кивнул. — Проводи их. Комната в западном крыле. Футоны (сворачиваемый матрац) и ложки вернуть. И проследи, чтобы им принесли горячую воду для ванны. — Он бросил короткий взгляд на блондинку. — Я не варвар, чтобы держать гостей в грязи. Даже таких шумных и наглых.

Араками, наблюдавший за этой сценой с нескрываемым восторгом, тихо присвистнул и покачал головой.

— Брат, ты меняешь свои принципы на глазах. Я начинаю верить в чудеса.

Западное крыло, известное своей уединенностью и видом на закатное солнце, редко посещалось гостями. За легкой, бесшумно сдвигающейся «сёдзи» — раздвижной дверью из деревянного каркаса, обтянутого полупрозрачной бумагой — открывалась одна из комнат. Воздух здесь был свежим, но с едва уловимым ароматом старого кедра и рисовой соломы. Пол был устлан идеально подогнанными «татами», толстыми циновками, источающими тонкий, чуть сладковатый запах, который становился более заметным при каждом мягком шаге. Полы были отполированы до матового блеска, отражая рассеянный свет.

Стены комнаты являлись продолжением этой минималистичной элегантности. Помимо «сёдзи», ведущих наружу и внутрь, были и «фусума» — раздвижные двери, выполненные из плотной бумаги, на которых художник тушью искусно изобразил туманный горный пейзаж. Казалось, он уходил в бесконечную даль, создавая иллюзию глубины и простора даже в этой небольшой комнате. Через «сёдзи», выходящие на запад, проникал мягкий, оранжево-розовый свет, окрашивая «татами» в теплые тона и заставляя пылинки танцевать в воздухе.

В традиционной нише «токонома» — почетном месте в комнате — висел свиток с изящной каллиграфией. На нем кистью были начертаны три иероглифа: «Пустота, Дзен, Вечность». Под свитком, в простой, но безупречной керамической вазе, стояла одна-единственная ветка цветущей сакуры, её нежные белые лепестки только-только начинали раскрываться, обещая скорое пришествие весны. Рядом с вазой, на деревянном постаменте, лежала небольшая бронзовая курильница, из которой еще едва уловимо доносился аромат сандала.