Книга Двойной удар цветущей сакуры, страница 134 – Рина Львович

Касуми почувствовала, как холодный пот стекает по виску, смешиваясь с грязью и водой.

— Режиссер... — прошептала Фукуи, и её голос сорвался на едва слышный хрип. — Он не просто ждет нас. Он приглашает нас на казнь.

Каскадерша посмотрела на Асю. В тусклом свете ламп лицо блондинки казалось высеченным из камня; в её глазах не было страха, только та ледяная, расчетливая ярость, которая бывает у человека, которому больше нечего терять. Капитан не стала хвататься за нож — она знала, что в этом коридоре, залитом светом ламп, скрытность больше не имела значения.

Силуэт впереди начал обретать четкость.

Это не был Араками с его безумным сиянием.

Это не был Ёсихиро с его четкими принципами.

Это был человек в официальных одеждах дома Минамото, чья осанка излучала абсолютную, неоспоримую власть, непогрешимый порядок. Его лицо было спокойным, почти благородным, но глаза... в них не было жизни, только холодный блеск осознания своей непогрешимости.

— Вы проделали долгий путь через грязь и мрак, — произнесла Домоправительница. Ее голос был мягким, как шелк, и таким же скользким. — Весьма впечатляющая демонстрация воли. Но в этом доме воля — это лишь инструмент в руках того, кто владеет законом.

Управляющая сделала шаг вперед, и свет ламп полностью осветил ее лицо. Она была одной из тех, кто на совете клялся в верности клану Минамото. Человек, который должен был быть столпом порядка, теперь стоял перед ними как архитектор их гибели.

— Вы думали, что спасаете клан Минамото? — она мельком взглянул беглянок. — Вы лишь доказали то, что порядок нарушен. И теперь, чтобы дерево выжило, я должна вырвать эти сорняки с корнем. — Она слегка наклонила голову, и ее улыбка стала похожа на оскал змеи. — Добро пожаловать в финал, мои дорогие советницы. Приготовьтесь: первый акт вашей смерти будет самым коротким.

Касуми почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Это не был страх — это было то самое чувство, которое испытывает каскадер перед прыжком, когда понимаешь, что страховочный трос перерезан, а высота — смертельная. Но вместо паники пришла острая, почти болезненная ясность. — Первый акт? — переспросила девушка, и её голос, вопреки всему, прозвучал неожиданно звонко в этом каменном мешке. Она не опустила взгляд. Напротив, японка сделала шаг вперед. — Вы слишком высокого о себе мнения, Сумико-сан. Вы называете это финалом, но в театре финал — это лишь подготовка к занавесу. А занавес в этой пьесе ещё даже не подняли.

Ася встала рядом с подругой, её плечо коснулось плеча Фукуи — это была не поддержка, а боевое построение. Они были двумя краями одного клинка.

— Вы говорите о порядке и законе, — продолжила каскадерша, и её глаза сверкнули тем самым азартом, который Араками принял за безумие. — Но закон без чести — это просто инструмент для тех, кто боится собственной тени.

— Вы называете нас сорняками? — Морпех громко рассмеялась. — Что ж... сорняки имеют одно преимущество перед вашими увядающими цветами: они растут там, где вы не можете их контролировать. Они пробивают камень.

Пространство снова огласил смех. И в нем не было ни ярости старейшин, ни безумного азарта Араками, ни стальной дисциплины Ёсихиро. Это был голос человека, который смотрел на мир не как на поле боя или театр, а как на заброшенный сад, в котором он — единственный садовник. За спиной управляющей, в тени коридора, шевельнулись другие фигуры. Гвардейцы. Не те, что бежали за ними по дренажу, а те, кто стоял здесь, в самом сердце дома, как часть его архитектуры. Они не нападали. Они просто ждали команды. Их пустые глаза, принадлежали мертвецам.