Книга Хирург моей души. Верните мне сына, барон!, страница 73 – Ника Мур

Генри, как хирург, оценил метафору. Он кивнул, и я увидела, как в его глазахснова зажегся тот самый огонь исследователя.

— Значит, Столица, — Генри встал, протягивая руку сначала сыну, потом мне. —Реанимация этого мира отменяется. Переходим к радикальной хирургии.

Мы вышли из грота. Рассвет уже начал окрашивать небо в нежно-розовый цвет,стирая следы ночного кошмара. Снег здесь, ниже в долине, уже начал таять,превращаясь в грязные ручьи.

Я смотрела на свою семью. Мы были странной группой: барон-хирург сокровавленными руками, маркиза-ведьма с мудрыми глазами и их сын —живой магнит, чувствующий пульс земли. За нами плелся старый маркиз-паразит,который был нашим единственным легальным щитом.

— Едем, — сказала я, занимая свое место в карете.

Ганс хлестнул коней. Тяжелая махина тронулась с места, унося нас прочь от Серыхгор. Впереди была Столица, полная интриг и опасности. Но теперь мне не былострашно.

Потому что аритмия прошла. Наше общее сердце билось ровно, настраиваясь на ритмпредстоящей битвы.

----------------------------------------------------------------------------------------

В середине дня, когда мы проезжали через густой лес, Семён внезапновскрикнул и схватился за голову. «Остановитесь! — закричал он. — Прямо поднами… огромное скопление металла! Древнее! И оно… оно живое! Оно зовет меня!».Генри выскочил из кареты, но земля под колесами внезапно начала проседать,увлекая нас в очередную ловушку прошлого, скрытую под корнями старых дубов.

Глава 27

Лес задыхался под тяжестью сырого тумана. Здесь, в низине, снег уже не лежалровным слоем, а превратился в серую, чавкающую кашу, перемешанную с гнилойхвоей и обломками веток. Мы только что выбрались из того странного оврага, гдеземля едва не поглотила нашу карету, и теперь замерли в густых заросляхорешника, прислушиваясь к каждому шороху.

Семён сидел на поваленном стволе ели, обхватив плечи руками. Его бил озноб, ноне от холода — я видела, как вокруг его пальцев, обмотанных грязнымитряпицами, воздух едва заметно вибрирует, словно над раскаленнымасфальтом. Мутация, запущенная отцовским аконитом и монастырской нефтью,продолжала перекраивать его тело.

Генри и Ганс возились с каретой в паре десятков метров от нас. Нужно былопроверить оси после того, как мы едва не ухнули в подземную пустоту,заполненную, по словам Семёна, «живым металлом». Маркиз Филипп сиделвнутри, запершись на все задвижки; после взрыва в монастыре он впал всостояние восторженного оцепенения, перемежающегося приступами старческогомаразма.

— Сёма, — я подошла к сыну, стараясь ступать как можно тише.

Он поднял голову. В его глазах, ставших пронзительно-карими, как у меня,плескалась такая бездна усталости, что у меня перехватило дыхание. Емубыло двадцать пять. Мы были одного возраста. Этот биологический парадокс мешалмне просто обнять его. Я чувствовала себя самозванкой, занявшей место егоматери.

— Я в порядке, мама, — его голос был сухим, как треск ломающейся кости. —Просто… этот металл внизу. Он всё еще там. Огромная конструкция, похожаяна обшивку корабля. Она резонирует с моими костями. Мне кажется, я слышу, кактечет ток по проводам, которых здесь не должно быть.

Я присела рядом с ним на корточки, прямо в грязь. — Посмотри на меня. Не намаркизу. На меня.