Книга Упрямая Истинная для Ледяного Дракона, страница 93 – Юлианна Винсент

— Дорогие гости, — начал Верховный, и его голос разнесся под сводами. — Сегодня мы празднуем не только новые начала, но и воссоединение семьи. Игнариус Берн, мой старый друг и союзник, многие годы был вынужден скрываться, защищая самое ценное — свою дочь.

Он сделал паузу для драматического эффекта. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки.

— Но времена изменились. И сегодня я хочу исправить эту несправедливость публично.

Слуга в ливрее поднес ему на бархатной подушке толстую папку с пергаментами. Аврелиан взял ее и протянул мне.

— Летиция Саншайн, она же — Летиция Берн. Все необходимые расследования проведены. Магические тесты на родство подтверждены. Здесь — документы, официально признающие тебя дочерью Игнариуса Берна и единственной наследницей всего его состояния, титулов и владений.

В зале прошелся возбужденный шепот. Я взяла папку дрожащими руками. Она была тяжелой. Притягивала меня к полу той тяжестью, что ложится на плечи, когда твоя жизнь переворачивается с ног на голову в очередной раз.

— Ты больше никогда не будешь нуждаться, дитя, — тихо сказал Верховный, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность. — Ты свободна выбирать любую жизнь. Учиться, путешествовать, творить… или просто наслаждаться покоем. Ты заслужила это.

Я подняла взгляд на отца. Его глаза, цвета грозового неба, блестели. Он обнял меня за плечи, притянул к себе и поцеловал в висок.

— Все твое, дочка, — прошептал он хрипло. — И я тоже. Навсегда.

И вот тут слезы, которые я сдерживала весь вечер, хлынули ручьем. Не от радости обладания богатством. А от этого слова “навсегда”.

Я плакала тихо, уткнувшись лицом в его плечо, а он просто держал меня, гладя по волосам.

Именно в этот момент, сквозь шум собственных переживаний и восхищенный гул зала, я услышала странный, нарастающий гул. Воздух в центре бального зала затрепетал, заискрился, а потом с оглушительным, рвущим реальность, ГРОХОТОМ разорвался.

Из разрыва, падая и спотыкаясь, прямо на сияющий паркет вывалилась знакомая, драгоценная, нелепая куча тел. Весь мой педсостав. Бледные, изможденные, но с таким огнем решимости в глазах, что у меня перехватило дыхание.

Музыка смолкла. Гости в ужасе отпрянули. А Громобой, откашлявшись, сделал шаг вперед и прогремел на весь дворец те самые слова, от которых у меня снова навернулись слезы, но теперь совсем другие — от гордости и дикой, безумной любви к этим чудакам:

— СЛУШАЙТЕ ВСЕ! НАШУ ЛЕТТИ НИКТО БОЛЬШЕ НЕ ОБИДИТ! МЫ ЗА НЕЕ ГОЛОВОЙ ОТВЕЧАЕМ. ВСЕ.

И тут, сквозь ряды ошеломленных аристократов, прошел он.

Сайрон Мортигор.

Он был в парадном черно-серебристом камзоле, подчеркивающим его ледяную стать, и шел с такой небрежной уверенностью, будто порталы с безумными спасателями в его жизни открывались каждый день.

Проходя мимо Громобоя, он хлопнул гнома по могучему плечу.

— Благодарю за бдительность, Гром, — сказал он своим низким, бархатным голосом, в котором звенела знакомая игривая нотка. — Но роль постоянного защитника этого солнечного недоразумения, пожалуй, уже занята.

Он прошел прямо ко мне, сквозь немое изумление зала, мимо улыбающегося Игнариуса и слегка ошалевшего Верховного.

Синие глаза Сайрона горели, как два полярных сияния, и были прикованы только ко мне.

И затем, к всеобщему — и моему личному — шоку, Сайрон Мортигор опустился передо мной на одно колено.