Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 9 – Юлий Люцифер

Это не значило, что день будет спокойным.

В Медном Броде спокойные дни обычно заканчивались тем, что кто-нибудь приносил в лавку палец в тряпке и удивлялся, почему его нельзя пришить обратно после трех часов в кармане.

Колокольчик над дверью звякнул сразу после того, как я сняла отвар с огня.

Вошел мальчишка лет четырнадцати, высокий, костлявый, с волосами, обгоревшими с одной стороны. Под правой рукой он держал левую, завернутую в грязный фартук. За ним протиснулся Марек, кузнец, шириной почти с мою дверь и с лицом человека, который уже заранее решил, что все обойдется.

— Опять? — спросила я.

Мальчишка покраснел.

— Я не виноват.

— Это ты мне в прошлый раз говорил, когда раскаленный гвоздь оказался у тебя в сапоге.

Марек кашлянул в кулак.

— Он щипцы уронил.

— Щипцы сами прыгнули?

— Почти, — буркнул мальчишка.

Я указала на табурет у стола.

— Садись, почти.

Его звали Рид. Второй месяц у Марека. Первый месяц я считала, сколько раз он к нам зайдет, потом сбилась. В нем была та особая смесь упрямства и невезения, которая в кузнице обычно либо убивала, либо делала мастера.

Я размотала фартук.

Ожог был плохой, но не безнадежный: кожа на ладони вздулась, у основания большого пальца почернела узкая полоска, от которой шел запах жженого мяса. Рид отвернулся, когда увидел собственную руку.

— Смотреть сюда, — сказала я.

— Не хочу.

— Хочешь. Если смотришь, меньше выдумываешь.

Он послушался. Губы у него побелели.

Марек за моей спиной шумно вдохнул.

— Найра...

— Выйдите.

— Я только...

— Марек.

Кузнец закрыл рот, посмотрел на подмастерье, потом на меня и вышел на улицу. Доски пола вздохнули под его сапогами, но не больше: я давно укрепила лаги, иначе после каждого визита кузнеца у меня с полок сыпались банки.

Я промыла руку Рида теплой водой с солью. Он дернулся, но не закричал. Хороший знак. Боль была живая.

— Сколько пальцев чувствуешь?

— Все.

— Врешь?

— Нет.

— Тогда скажи, какой я трогаю.

Он стиснул зубы, пока я легко касалась кожи вокруг ожога.

— Средний. Мизинец. Большой... ох, чтоб его.

— Большой тоже живой.

— А я нет.

— Не драматизируй. До смерти тебе еще лет шестьдесят, если Марек раньше не даст тебе молот побольше головы.

Рид фыркнул и тут же зашипел от боли.

Я наложила первую мазь — густую, темную, с рыбьим жиром и пеплом чистотела. Она снимала верхний жар. Потом взяла тонкую иглу из браслета, нагрела над огнем и сделала три прокола у края вздувшейся кожи, чтобы выпустить лишнюю жидкость. Магия здесь была не в сиянии и не в красивых словах. Она была в точности: где проколоть, сколько жара забрать, какой тканью закрыть, когда остановиться.

Пальцы Рида дрожали.

Я положила рядом с его ладонью медную монету.

— Держи взгляд на ней.

— Зачем?

— Чтобы не смотреть, как я снимаю кожу.

— Вы ужасная женщина.

— А ты живой мальчишка с рукой, которую еще можно спасти. Мы оба не идеальны.

Он выдохнул сквозь зубы.

На последнюю повязку ушло почти четверть часа. Я обмотала ладонь тонкой тканью, промазанной светлой мазью с ольховой корой, и сверху закрепила мягким ремнем.

— Три дня не подходить к горну.

Рид открыл рот.

— Три, — повторила я. — Не два с половиной. Не “я только посмотрю”. Не “мастер отвернулся, а я помог”. Три.

— Марек убьет.

— Марек заплатит.

За дверью сразу послышалось недовольное сопение.