Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 56 – Юлий Люцифер

— Что случилось? — спросила я.

Ярс протянул сложенный лист.

— У городских ворот нашли. На столбе, где объявления. Рута велела не читать. Я не читал.

Марек фыркнул.

Ярс покраснел.

— Ну почти не читал.

Я взяла лист двумя пальцами.

Бумага была плотной, дорогой. Не городская. Не для рынка, не для долговых записок, не для жалоб в управу. Такими листами пользовались в родовых домах и богатых конторах, где важнее не смысл письма, а то, чтобы даже угроза выглядела чисто.

Печати не было.

Подписи тоже.

Только тонкий запах холодных цветов.

Я закрыла дверь.

Эррен встал.

— Что там?

— Сейчас узнаем.

Я положила письмо на прилавок, но не рядом с Тивеном. Сначала провела над бумагой медной пластиной. Никакой вспышки. Потом посыпала край солью. Соль не почернела. Значит, явного проклятия нет. Но явные проклятия используют глупцы или те, кто хочет, чтобы их заметили.

Письмо было сложено в три раза. Без следов грязи. Его не несли через нижнюю улицу в кармане возчика. Его привезли аккуратно и оставили там, где утром его увидят все.

Я развернула.

Строк было мало.

Почерк ровный, без наклона. Такие буквы выводят люди, которые не привыкли торопиться.

“Верни мальчика до заката.

Иначе твоя лавка первой вспомнит, как быстро горит дерево.

Если позовешь стражу, сгорят соседи.

Если спрячешь его, начнем с детей, которых ты лечила.

До заката.”

Рута прочитала через мое плечо и выругалась так, что даже Эррен посмотрел на нее с коротким удивлением.

— Очень точное слово, — сказала я.

— Я знаю еще точнее.

Я перечитала письмо.

Не потому что не поняла. Потому что тело иногда пытается отложить страх, заставляя разум проверять буквы. Верни мальчика. Твоя лавка. Соседи. Дети.

Они быстро поняли, чем меня держать.

Не мной.

— Кто нашел? — спросил Эррен.

— У ворот, — сказала я. — Ярс принес.

— Кто видел?

— Если письмо висело на столбе, половина города.

Рута сжала кулаки.

— К обеду будут говорить, что ты прячешь проклятого ребенка, к вечеру — что он уже сжег три дома и ест младенцев на завтрак.

— На завтрак у него каша, — сказала я.

— Найра.

— Я слышу.

Эррен протянул руку к письму.

Я резко накрыла лист ладонью.

Он остановился.

— Мне нужно посмотреть.

— Не руками.

— Я не собираюсь его съесть.

— На бумаге может быть пыль с перчаток, трава, металл, что угодно. Ты своими руками уничтожишь половину следов.

Он медленно убрал руку.

— Хорошо.

Еще одно “хорошо”, выученное на моем пороге.

Я взяла щипцы, подняла лист и поднесла к свету.

Бумага чистая. Слишком. Ни капли дождя, ни мазка грязи, ни масляного пятна от пальцев. Человек, который писал, мог пользоваться перчатками. Или слуга нес письмо в футляре. Чернила черные, дорогие, с серебристым отливом. В Медном Броде такие продавали только в лавке писаря на верхней улице, и то по праздникам, для купцов, которые хотели выглядеть важнее своих долгов.

На сгибе — крошечная серая пылинка.

Такая же, как на перчатке Вирны.

Я не сказала об этом вслух.

Пока.

— Это не серые, — произнес Эррен.

— Нет.

— Серые пришли ночью, чтобы забрать. Эти пишут городу.

— Значит, серые делают грязную работу. Чистые — чистую.

Тивен под прилавком тихо застонал.

Я сразу положила письмо обратно и опустилась на пол рядом.

— Все тихо. Просто письмо.

Он открыл глаза. Не полностью, но достаточно, чтобы увидеть свет у двери и наши ноги.