Книга О любви и страсти, страница 59 – Леон Монтан

Арина вышла во двор на рассвете. Отец уже косил траву у дальнего загона — методично, яростно, как бы пытаясь выкосить вместе с травой и вчерашний позор. Мать молча поставила перед ней миску с кашей. В ее глазах читалось сложное уравнение: страх за дочь, стыд за прошлое, темная гордость за ее смелость.

— Петрович всем сказал, — наконец проговорила мать, не глядя на Арину. — Что ты... что мы...

— Знаю, — перебила Арина. Она ела кашу медленно, чувствуя, как каждая ложка требует усилия. Тело болело — не от вчерашнего, а от напряжения, накопленного за годы молчания.

Первым признаком стала пустота у колодца. Обычно к утру там собирался народ — обмен новостями, сплетни... Сегодня у колодца никого не было. Только ведро, оставленное кем-то в спешке.

Арина набрала воды, чувствуя спиной взгляды из-за занавесок. Она не торопилась. Подняла полные ведра с той же легкостью, что и всегда. Плечи, тренированные годами, не подвели.

По дороге домой ее догнала Марфа, соседка, чья дочь вышла замуж за племянника Петровича.

— Ариш... — начала Марфа, и по ее лицу было видно, что она исполняет неприятную обязанность. — Хлеб... я тебе вчера обещала закваску, но...

— Не надо, — сказала Арина. — Справлюсь сама.

Днем Арина отправилась в лес. Не к мельнице — то место теперь было отмечено для нее иным смыслом. Она пошла дальше, к старым смолокурням, где еще ее дед добывал смолу для барж.

Лес принимал ее без осуждения. Здесь социальные законы Ольховки теряли силу. Здесь работали другие правила: кто сильнее, кто хитрее, кто лучше знает тропы.

Она нашла поляну с дикой малиной — не ту, что ближе к деревне, уже общипанную, а дальнюю, где ягоды висели тяжелыми гроздьями. Собрала полное ведро сильно исцарапав руки о шипы.

Когда возвращалась, встретила Алексея. Он стоял у края леса с геологическим молотком в руке, как будто ждал.

— Слышал, — сказал он просто.

— Все слышали, — ответила Арина, ставя ведро на землю. — Тебе-то что?

Он изучал ее лицо — не с жалостью, а с профессиональным интересом, как изучал бы необычный минерал.

— Предложение остается. Можешь уехать со мной. Завтра.

Предложение Алексея повисло в воздухе между ними, осязаемое, как запах хвои после дождя. Арина смотрела на его руки — те самые руки, которые неделю назад исследовали ее тело с той же методичностью, с какой он исследовал породы. Теперь они предлагали выход. Билет в другой мир.

— Уехать, — повторила она, не как вопрос, а как проверку слова на вкус. — В город. Стать... кем? Твоей чем? Любовницей? Женой? Образцом деревенской экзотики в твоей коллекции?

Алексей нахмурился. Он привык к точным формулировкам, к классификациям.

— Можешь стать кем захочешь. Учиться. Работать.

— А здесь я не могу?

— Здесь ты уже стала изгоем. Через месяц тебе даже хлеб не продадут.

Арина подняла ведро с малиной. Ягоды, темно-багровые, почти черные, блестели на солнце.

— Видишь это? Это моя земля меня кормит. Не Петрович, не сельсовет. Земля. Она меня не осудила.

Она сделала шаг к нему, близко, но не для ласки. Для измерения дистанции.

— Ты мне нравишься, Алексей. Твое тело. Твой ум. Даже твоя наивность нравится. — Она провела пальцем по рукоятке его геологического молотка. — Но ты — как этот инструмент. Приехал, взял образцы, уедешь. А я — не образец. Я — пласт. Целая формация.

Он хотел что-то сказать, но она подняла руку.

— И не предлагай «остаться». Не останешься. Твоя жизнь — там, в лабораториях, в институтах. Моя — здесь. Даже если здесь меня ненавидят.

Алексей смотрел на нее, и в его глазах — всегда таких уверенных, впервые появилось смятение.

— Ты обрекаешь себя на одиночество.

— Нет, — поправила она. — Я выбираю себя над спасением. Большая разница.

Она наклонилась, собрала с земли несколько камешков — кварц, полевой шпат, слюду — и положила ему в карман.

— Бери. На память. Когда будешь их изучать, вспомни, что есть породы и покрепче.

Потом, неожиданно даже для себя, поцеловала его коротко, сухо...

— Уезжай. И не возвращайся. Ни ко мне, ни в эту деревню. Мы друг другу больше не нужны.